Неточные совпадения
— Тоже скверность. А мне водка даже для здоровья полезна — мокруту разбивает. Мы, брат,
как походом под Севастополь шли — еще до Серпухова не дошли, а уж по ведру на брата
вышло!
Тем не менее Порфирий Владимирыч
вышел из папенькинова кабинета взволнованный и заплаканный, а Павел Владимирыч,
как «истинно бесчувственный идол», только ковырял пальцем в носу.
Порфиша ухмыльнулся,
как будто ему и самому очень уж смешно показалось, «что из этого
выйдет».
Напротив того, Павел поблагодарил мать холодно («точно укусить хотел»), тотчас же
вышел в отставку («так, без материнского благословения,
как оглашенный, и выскочил на волю!») и поселился в Дубровине.
— Ах нет, маменька, не говорите! Всегда он… я
как сейчас помню,
как он из корпуса
вышел: стройный такой, широкоплечий, кровь с молоком… Да, да! Так-то, мой друг маменька! Все мы под Богом ходим! сегодня и здоровы, и сильны, и пожить бы, и пожуировать бы, и сладенького скушать, а завтра…
К обеду, который, по обычаю, был подан сейчас,
как пришли с похорон, были приглашены три священника (в том числе отец благочинный) и дьякон. Дьячкам была устроена особая трапеза в прихожей. Арина Петровна и сироты
вышли в дорожном платье, но Иудушка и тут сделал вид, что не замечает. Подойдя к закуске, Порфирий Владимирыч попросил отца благочинного благословить яствие и питие, затем налил себе и духовным отцам по рюмке водки, умилился и произнес...
— И то ем. Вишенки-то мне, признаться, теперь в редкость. Прежде, бывало, частенько-таки лакомливалась ими, ну а теперь… Хороши у тебя в Головлеве вишни, сочные, крупные; вот в Дубровине
как ни старались разводить — всё несладки
выходят. Да ты, Евпраксеюшка, французской-то водки клала в варенье?
Немного погодя Порфирий Владимирыч
вышел, одетый весь в черном, в чистом белье, словно приготовленный к чему-то торжественному. Лицо у него было светлое, умиленное, дышащее смирением и радостью,
как будто он сейчас только «сподобился». Он подошел к сыну, перекрестил и поцеловал его.
Иудушка так-таки и не дал Петеньке денег, хотя,
как добрый отец, приказал в минуту отъезда положить ему в повозку и курочки, и телятинки, и пирожок. Затем он, несмотря на стужу и ветер, самолично
вышел на крыльцо проводить сына, справился, ловко ли ему сидеть, хорошо ли он закутал себе ноги, и, возвратившись в дом, долго крестил окно в столовой, посылая заочное напутствие повозке, увозившей Петеньку. Словом, весь обряд выполнил
как следует, по-родственному.
И опять слезы полились у нее из глаз, и все при этом тоже заплакали. Как-то странно это
выходило: вот и ничего, казалось, ей не жаль, даже помянуть нечем — а она плачет. Да и они: ничего не было сказано выходящего из ряда будничных вопросов и ответов, а всем сделалось тяжело, «жалко». Посадили ее в кибитку, укутали и все разом глубоко вздохнули.
Сколько раз, бывало, сидя в Погорелке на мезонине, она видела себя в мечтах серьезною девушкой, трудящейся, алчущей образовать себя, с твердостью переносящей нужду и лишения, ради идеи блага (правда, что слово «благо» едва ли имело какое-нибудь определенное значение); но едва она
вышла на широкую дорогу самодеятельности,
как сама собою сложилась такая практика, которая сразу разбила в прах всю мечту.
Начали по пальцам считать, сочли раз, другой, третий —
выходило именно
как раз под постный день.
Призвали на совет и Улитушку. Сначала об настоящем деле поговорили, что и
как, не нужно ли промывательное поставить, или моренковой мазью живот потереть, потом опять обратились к излюбленной теме и начали по пальцам рассчитывать — и все
выходило именно
как раз на постный день! Евпраксеюшка алела
как маков цвет, но не отнекивалась, а ссылалась на подневольное свое положение.
В этих внутренних собеседованиях с самим собою,
как ни запутано было их содержание, замечалось даже что-то похожее на пробуждение совести. Но представлялся вопрос: пойдет ли Иудушка дальше по этому пути, или же пустомыслие и тут сослужит ему обычную службу и представит новую лазейку, благодаря которой он,
как и всегда, успеет
выйти сухим из воды?
— Чтой-то, барин,
как у вас добра много
выходит! Давеча пошла я на погреб за солониной; думаю, давно ли другую кадку зачали — смотрю, ан ее там куска с два ли, с три ли на донышке лежит!
На третий день он
вышел к утреннему чаю не в халате,
как обыкновенно, а одетый по-праздничному в сюртук,
как он всегда делал, когда намеревался приступить к чему-нибудь решительному.
Припоминал все столкновения и пререкания,
какие случались у него с людьми не только в недавнее время, но и в самой отдаленной молодости, и разработывал их с таким расчетом, что всегда из всякого столкновения
выходил победителем.
— Мало! — говорит он, — ведь это —
какой лес! из каждого дерева два мельничных вала
выйдет, да еще строевое бревно, хоть в
какую угодно стройку, да семеричок, да товарничку, да сучья… По-вашему, мельничный-то вал — сколько он стоит?
— Тебе вот «кажется», а поразмысли да посуди — ан, может, и не так на поверку
выйдет. Теперь,
как ты за ржицей ко мне пришел, грех сказать! очень ты ко мне почтителен и ласков; а в позапрошлом году, помнишь, когда жнеи мне понадобились, а я к вам, к мужичкам, на поклон пришел? помогите, мол, братцы, вызвольте! вы что на мою просьбу ответили? Самим, говорят, жать надо! Нынче, говорят, не прежнее время, чтоб на господ работать, нынче — воля! Воля, а ржицы нет!
Выйдя из этого пункта, он начинает соображать: будни или праздник сегодня, постный или скоромный день, и что должна стряпать попадья, —
как вдруг внимание его отвлекается в сторону.
От «Елены» она перешла к «Отрывкам из герцогини Герольштейнской», и так
как тут к бесцветной игре прибавилась еще совершенно бессмысленная постановка, то
вышло уже что-то совсем глупое.
И Аннинька брала в руки гитару, перекидывала через плечо полосатую перевязь, садилась на стул, клала ногу на ногу и начинала: и-эх! и-ах! И действительно:
выходило именно, точка в точку, так,
как у цыганки Матреши.
В Кречетове, едва успели сестры
выйти из вагона,
как их тотчас же разобрали по рукам.
И
как все это странно и жестоко сложилось! нельзя даже вообразить себе, что возможно какое-нибудь будущее, что существует дверь, через которую можно куда-нибудь
выйти, что может хоть что-нибудь случиться.
И вот, в одну из таких паскудных ночей, когда Аннинька лихо распевала перед Евпраксеюшкой репертуар своих паскудных песен, в дверях комнаты вдруг показалась изнуренная, мертвенно-бледная фигура Иудушки. Губы его дрожали; глаза ввалились и, при тусклом мерцании пальмовой свечи, казались
как бы незрящими впадинами; руки были сложены ладонями внутрь. Он постоял несколько секунд перед обомлевшими женщинами и затем, медленно повернувшись,
вышел.