Неточные совпадения
С течением
времени озорливость Владимира Михайлыча
не только
не уменьшилась, но даже приобрела
еще более злостный характер.
И припомнились ей при этом многознаменательные подробности того
времени, когда она
еще была «тяжела» Порфишей. Жил у них тогда в доме некоторый благочестивый и прозорливый старик, которого называли Порфишей-блаженненьким и к которому она всегда обращалась, когда желала что-либо провидеть в будущем. И вот этот-то самый старец, когда она спросила его, скоро ли последуют роды и кого-то Бог даст ей, сына или дочь, — ничего прямо ей
не ответил, но три раза прокричал петухом и вслед за тем пробормотал...
По
временам ему до страсти хотелось «дерябнуть», «куликнуть» и вообще «закатиться» (у него, как увидим дальше, были даже деньги для этого), но он с самоотвержением воздерживался, словно рассчитывая, что «самое
время»
еще не наступило.
— Теперь, брат, мне надолго станет! — сказал он, — табак у нас есть, чаем и сахаром мы обеспечены, только вина недоставало — захотим, и вино будет! Впрочем, покуда
еще придержусь —
времени теперь нет, на погреб бежать надо!
Не присмотри крошечку — мигом растащат! А видела, брат, она меня, видела, ведьма, как я однажды около застольной по стенке пробирался. Стоит это у окна, смотрит, чай, на меня да думает: то-то я огурцов
не досчитываюсь, — ан вот оно что!
Тем
не менее первое
время по переселении в Погорелку она
еще бодрилась, хлопотливо устроивалась на новом месте и выказывала прежнюю ясность хозяйственных соображений.
Прошло лет пять со
времени переселения Арины Петровны в Погорелку. Иудушка как засел в своем родовом Головлеве, так и
не двигается оттуда. Он значительно постарел, вылинял и потускнел, но шильничает, лжет и пустословит
еще пуще прежнего, потому что теперь у него почти постоянно под руками добрый друг маменька, которая ради сладкого старушечьего куска сделалась обязательной слушательницей его пустословия.
Ах! поскорее бы эта ночь прошла! Завтра… ну, завтра пусть будет, что будет! Но что он должен будет завтра выслушать… ах, чего только он
не выслушает! Завтра… но для чего же завтра? ведь есть и
еще целый день впереди… Ведь он выговорил себе два дня собственно для того, чтобы иметь
время убедить, растрогать… Черта с два! убедишь тут, растрогаешь! Нет уж…
— А помните, дядя, — сказала она, — как она меня с сестрой, маленьких, кислым молоком кормила?
Не в последнее
время… в последнее
время она отличная была… а тогда, когда она
еще богата была?
Если бы она следила за собой пристальнее, то даже в Погорелке, в те минуты, когда в ней
еще только зарождались проекты трудовой жизни, когда она видела в них нечто вроде освобождения из плена египетского, — даже и тогда она могла бы изловить себя в мечтах
не столько работающею, сколько окруженною обществом единомыслящих людей и коротающею
время в умных разговорах.
Наконец, пропустив последний глоток, потребовал к себе Улитушку и встал перед образом, дабы
еще раз подкрепить себя божественным собеседованием, а в то же
время и Улите наглядно показать, что то, что имеет произойти вслед за сим, — дело
не его, а Богово.
— А он взял да и промотал его! И добро бы вы его
не знали: буян-то он был, и сквернослов, и непочтительный — нет-таки. Да
еще папенькину вологодскую деревеньку хотели ему отдать! А деревенька-то какая! вся в одной меже, ни соседей, ни чересполосицы, лесок хорошенький, озерцо… стоит как облупленное яичко, Христос с ней! хорошо, что я в то
время случился, да воспрепятствовал… Ах, маменька, маменька, и
не грех это вам!
К концу зимы сестры
не имели ни покровителей «настоящих», ни «постоянного положения». Они
еще держались кой-как около театра, но о «Периколах» и «Полковниках старых
времен»
не было уж и речи. Любинька, впрочем, выглядела несколько бодрее, Аннинька же, как более нервная, совсем опустилась и, казалось, позабыла о прошлом и
не сознавала настоящего. Сверх того, она начала подозрительно кашлять: навстречу ей, видимо, шел какой-то загадочный недуг…
Он ненавидел «распутную девку», которая с такой холодной наглостью бередила его язвы, и в то же
время неудержимо влекся к ней, как будто
еще не все между ними было высказано, а оставались
еще и
еще язвы, которые тоже необходимо было растравить.
Наконец он
не выдержал, встал с постели и надел халат. На дворе было
еще темно, и ниоткуда
не доносилось ни малейшего шороха. Порфирий Владимирыч некоторое
время ходил по комнате, останавливался перед освещенным лампадкой образом искупителя в терновом венце и вглядывался в него. Наконец он решился. Трудно сказать, насколько он сам сознавал свое решение, но через несколько минут он, крадучись, добрался до передней и щелкнул крючком, замыкавшим входную дверь.
Неточные совпадения
Она любила Ричардсона //
Не потому, чтобы прочла, //
Не потому, чтоб Грандисона // Она Ловласу предпочла; // Но в старину княжна Алина, // Ее московская кузина, // Твердила часто ей об них. // В то
время был
еще жених // Ее супруг, но по неволе; // Она вздыхала о другом, // Который сердцем и умом // Ей нравился гораздо боле: // Сей Грандисон был славный франт, // Игрок и гвардии сержант.
Но ошибался он: Евгений // Спал в это
время мертвым сном. // Уже редеют ночи тени // И встречен Веспер петухом; // Онегин спит себе глубоко. // Уж солнце катится высоко, // И перелетная метель // Блестит и вьется; но постель //
Еще Евгений
не покинул, //
Еще над ним летает сон. // Вот наконец проснулся он // И полы завеса раздвинул; // Глядит — и видит, что пора // Давно уж ехать со двора.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока
не совсем
еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в то
время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник
не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы
не остался. Образумься, образумься.
Еще есть
время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич
не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал думать о дороге, в то
время, когда Муразов все
еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на доброе дело!»