Но, под влиянием недавней поездки в «свое место», Аннинька рассердилась. Между сестрами завязался горячий разговор, а потом произошла и размолвка. Невольно вспомнилось при этом Анниньке, как воплинский
батюшка говорил, что трудно в актерском звании «сокровище» соблюсти.
Неточные совпадения
Вот кончился и поминальный обед, во время которого Иудушка без устали
говорит с
батюшкой об добродетелях покойного и встречает со стороны
батюшки полное подтверждение этих похвал.
— Нет, а какое-нибудь средство выдумает. Он намеднись недаром с попом поговаривал: а что,
говорит,
батюшка, если бы вавилонскую башню выстроить — много на это денег потребуется?
— Как бы вам сказать,
батюшка… — задумывается Порфирий Владимирыч, — коли начать
говорить с точки зрения…
— Ну уж, ешь, ешь… Богослов! и суп, чай, давно простыл! —
говорит она и, чтобы переменить разговор, обращается к отцу благочинному: — С рожью-то,
батюшка, убрались?
Батюшка учительно взглянул на Анниньку; матушка уныло покачала головой, как бы
говоря: где уж!
— Это для свободности, — пояснил
батюшка, — а, впрочем, думается, что она неправду
говорит. Напротив, я слышал, что многие актрисы даже пенсии от казны за службу удостоиваются.
Кроме того, ему небезызвестно было, что церковная земля еще не была надлежащим образом отмежевана и что Иудушка не раз, проезжая мимо поповского луга,
говаривал: «Ах, хорош лужок!» Поэтому в светское обращение
батюшки примешивалась и немалая доля «страха иудейска», который выражался в том, что
батюшка при свиданиях с Порфирием Владимирычем старался приводить себя в светлое и радостное настроение, хотя бы и не имел повода таковое ощущать, и когда последний в разговоре позволял себе развивать некоторые ереси относительно путей провидения, предбудущей жизни и прочего, то, не одобряя их прямо, видел, однако, в них не кощунство или богохульство, но лишь свойственное дворянскому званию дерзновение ума.
Говоря это, Иудушка старался смотреть
батюшке в глаза,
батюшка тоже, с своей стороны, старался смотреть в глаза Иудушке. Но, к счастью, между ними стояла свечка, так что они могли вволю смотреть друг на друга и видеть только пламя свечи.
— Ну, вот и слава Богу! И всегда так вести себя нужно, чтобы жизнь наша, словно свеча в фонаре, вся со всех сторон видна была… И осуждать меньше будут — потому, не за что! Вот хоть бы мы: посидели,
поговорили, побеседовали — кто же может нас за это осудить? А теперь пойдем да Богу помолимся, а потом и баиньки. А завтра опять встанем… так ли,
батюшка?
— Экая досада! — вскричал Андрей Александрыч, садясь на диван в передней горнице. — А я было к нему за делом. Как-то раз
батюшка говорил мне, что у вас и домик и надворные службы обветшали, и я обещал ему сделать поправки. А теперь хочу нанимать плотников, теплицы поправить надо, застольную, а скотный двор заново поставить. Так я было и пришел с конторщиком осмотреть, какие поправки нужно сделать у вас, чтоб заодно плотников-то рядить.
— Ступай, дедушка! Ступай! — весело кричал парень. —
Батюшка говорит — можно!.. Отпустил меня… старик, говорит, хороший; можно, говорит, уважить… так и сказал… Ступай, дедушка!
— Скорее, Настя, посмотри, как он пригож! — говорил Андрюша дочери воеводы, у которой находился в светлице, смотря в волоковое окно, им отодвинутое. — Верь после глупым слухам!
Батюшка говорит, что он мне брат. О, как я буду любить этого братца!.. Посмотри ж, душенька.
Неточные совпадения
Вместо вопросов: «Почем,
батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» —
говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из его деревни. «Что это,
говорят,
батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать в работах не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
А главное дело вот в чем: «Помилуй,
батюшка барин, Кифа Мокиевич, —
говорила отцу и своя и чужая дворня, — что у тебя за Мокий Кифович?
— Ох,
батюшка, осьмнадцать человек! — сказала старуха, вздохнувши. — И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да что в них: всё такая мелюзга; а заседатель подъехал — подать,
говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за живого. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.
— Так уж прикажите,
батюшка, принять! —
говорил мужик, кланяясь.