Неточные совпадения
Теперь, когда политическая экономия перешла в руки мужиков, самое название индейки грозит
сделаться достоянием истории. «Индейка, — объявляет мужик прямо, — птица проестливая, дворянская, мужику кормить ее не из
чего».
Двугривенный прояснил его мысли и вызвал в нем те лучшие инстинкты, которые склоняют человека понимать,
что бытие лучше небытия, а препровождение времени за закуской лучше, нежели препровождение времени в писании бесплодных протоколов, на которые еще бог весть каким оком взглянет Сквозник-Дмухановский (за полтинник ведь и он во всякое время готов
сделаться другом дома).
Это до такой степени справедливо,
что когда Держиморда умер и преемники его начали относиться к двугривенным с презрением, то жить
сделалось многим тяжельше. Точно вот в знойное, бездождное лето, когда и без того некуда деваться от духоты и зноя, а тут еще чуются в воздухе признаки какой-то неслыханной повальной болезни.
— Нет-с, до краев еще далеко будет. Везде нынче этот разврат пошел, даже духовные — и те неверующие какие-то
сделались. Этта, доложу вам, затесался у нас в земские гласные поп один, так и тот намеднись при всей публике так и ляпнул: цифру мне подайте! цифру! ни во
что, кроме цифры, не поверю! Это духовное-то лицо!
— Гм… значит, и я уж
сделался в ваших глазах подозрительным… Скоренько! Нет, коли так, то рассказывайте. Поймите,
что ведь до сих пор вы ничего еще не сказали, кроме того,
что дождь — от облаков.
И так это у них скоро
сделалось,
что я даже потрафить не успел.
Словом сказать, так меня пристигли,
что я даже совсем без слов
сделался.
И так это мне обидно
сделалось, глядя на ихнее невежество,
что, кажется, деньги эти самые, которые они мне за чай потом заплатили… кажется, скорее за окно бы их вышвырнул, нечем таких посетителев у себя принимать!
Приняв во внимание все вышеизложенное, а равным образом имея в виду,
что казенное содержание, сопряженное с званием сенатора кассационных департаментов, есть один из прекраснейших уделов, на которые может претендовать смертный в сей земной юдоли, — я бодро гляжу в глаза будущему! Я не ропщу даже на то,
что некоторые из моих товарищей по школе,
сделавшись адвокатами, держат своих собственных лошадей, а некоторые, сверх того, имеют и клеперов!
Ты знаешь, какой у него необузданный ум был, а теперь, как мужиков отняли, таким христианином
сделался,
что дай бог всякому.
Братец Григорий Николаич такой нынче истинный христианин
сделался,
что мы смотреть на него без слез не можем. Ни рукой, ни ногой пошевелить не может, и
что говорит — не разберем. И ему мы твое письмо прочитали, думая,
что, при недугах, оное его утешит, однако он, выслушав, только глаза шире обыкновенного раскрыл.
Несомненно, он ожидал,
что я относительно его буду поступать, как обыкновенно в этих случаях
делается, то есть сниму формальный допрос и затем отпущу в тюрьму, сказав в заключение несколько укорительных фраз.
Итак, я бодр по-прежнему. Я
сделался даже бодрее, ибо теперь уже не боюсь,
что кто-нибудь меня внезапно обругает или оборвет.
Двадцать лет тому назад почти весь местного производства хлеб потребляли на месте; теперь — запрос на хлеб стал так велик,
что съедать его весь
сделалось как бы щекотливым.
— Да
что ж ты унылой какой
сделался! — сказал он, — а ты побравее, поповоротливее, взглядывай! потрафляй! На меня смотри:
чем был и
чем стал!
Оказывается, однако ж,
что в мире ничто не
делается спустя рукава и
что если б я захотел даже, в видах сокращения переписки, покончить самым безвыгодным для меня образом, то и тут мне предстояло бесчисленное множество всякого рода формальностей.
При этой мысли мне
сделалось так скверно,
что даже померещилось: не лучше ли бросить? то есть оставить все по-прежнему и воротиться назад?
— У этого опять другой фортель: пуншт любит. Как приехал — так чтобы сейчас ему пуншт готов был! И пьет он этот пуншт, докуда глаза у него круглые не
сделаются! А в ту пору
что хошь, то у него и бери!
Как-то вдруг для меня
сделалось совсем ясно,
что мне совсем не к лицу ни продавать, ни покупать, ни даже ликвидировать.
Что мое место совсем не тут, не в мире продаж, войн, трактатов и союзов, а где-то в безвестном углу, из которого мне никто не препятствовал бы кричать вслед несущейся мимо меня жизни: возьми всё — и отстань!..
—
Что им
делается! Цветут красотой — и шабаш. Я нынче со всеми в миру живу, даже с Яшенькой поладил. Да и он за ум взялся: сколь прежде строптив был, столь нонче покорен. И так это родительскому сердцу приятно…
В столовой всем стало как-то поваднее. «Калегварды» выпили по две рюмки водки и затем, по мере закусывания, поглощали соответствующее количество хересу и других напитков. Разговор
сделался шумным; предметом его служила Жюдик. Некоторые хвалили; один «калегвард» даже стал в позу и спел"la Chatouilleuse". [«Недотрогу» (франц.)] Другие, напротив того, порицали, находя,
что Жюдик слишком добродетельна и
что, например, Шнейдерша…
В обществе «сквернословов» Осип Иваныч сам незаметно
сделался сквернословом, и хотя еще держится в этом отношении на реальной почве, но кто же может поручиться,
что дальнейшая практика не сведет и его, в ближайшем будущем, на ту почву мечтания, о которой он покуда отзывается с негодованием.
Все это
делалось почти бескорыстно, потому
что Дерунов отбояривался домашнею провизией, присылаемой из К., и тем,
что крестил детей у Зачатиевского, причем давал на зубок выигрышный билет с пожеланием двухсот тысяч.
— А вы думали как? вы, может быть, думали,
что миллионер из беспортошника так, сам собой, и
делается?
Собственно говоря, ломали все, без исключения; но генерал
сделался до того уже прозорлив,
что в самой манере ломания усматривал очень тонкие, почти неуловимые оттенки.
Трудно представить себе,
что может произойти и на
что может
сделаться способен человек, коль скоро обиженное и возбужденное воображение его усвоит себе какое-нибудь убеждение, найдет подходящий образ. Генерал глубоко уверовал,
что Анпетов негодяй, и сквозь призму этого убеждения начал строить его жизнь. Само собой разумеется,
что это был вымышленный и совершенно фантастический роман, но роман, у которого было свое незыблемое основание и который можно было пополнять и варьировать до бесконечности.
— Про Анпетова, про Ваньку Анпетова говорю! да ты, никак, с попадейкой-то целуясь, и не видишь,
что у тебя в пастве
делается?
Ты — сын достойнейшей родительницы, которая вскормила и воспитала тебя, отнюдь не думая,
что у почтеннейшей груди ее вскармливается и воспитывается младенец, которому суждено
сделаться ближайшим советником отца лжи!
Прочитав это письмо, генерал окончательно поник головой. Он даже по комнатам бродить перестал, а сидел, не вставаючи, в большом кресле и дремал. Антошка очень хорошо понял,
что письмо Петеньки произвело аффект, и
сделался еще мягче, раболепнее. Евпраксея, с своей стороны, прекратила неприступность. Все люди начали ходить на цыпочках, смотрели в глаза, старались угадать желания.
— Так довольно, так довольно,
что если, кажется, еще немного, совсем наша сторона как дикая
сделается. Многие даже заговариваться стали.
— Литовская-с. Их предок, князь Зубр, в Литве был — еще в Беловежской пуще имение у них… Потом они воссоединились, и из Зубров
сделались Зубровыми, настоящими русскими. Только разорились они нынче, так
что и Беловежскую-то пущу у них в казну отобрали… Ну-с, так вот этот самый князь Андрей Зубров… Была в Москве одна барыня: сначала она в арфистках по трактирам пела, потом она на воздержанье попала… Как баба, однако ж, неглупая, скопила капиталец и открыла нумера…
Я знаю,
что в коридоры никто собственною охотой не заходит; я знаю,
что есть коридоры обязательные, которые самою судьбою устроиваются в виду известных вопросов; но положение человека, поставленного в необходимость блуждать и колебаться между страхом гибели и надеждой на чудесное падение стен, от этого отнюдь не
делается более ясным.
Не нужно только, чтоб они слишком долго оставались в должности воздухоочистителей, потому
что тогда это
делается, наконец, скучным.
1-й м о л о д о й ч е л о в е к. Я сам не успел хорошенько понять,
что со мной
делается, как уж был счастливейшим из смертных!
Как вспомнит это Марья Петровна да сообразит,
что все это она, одна она сделала и
что вся жизнь ее есть не
что иное, как ряд благопотребных подвигов, так у ней все внутри и заколышется, и
сделается она тихонькая-претихонькая, Агашку называет Агашенькой, Степашку — Степанидушкой и все о чем-то сокрушается, все-то благодушествует.
С этими словами она встала, подошла ко мне, взяла меня обеими руками за голову и поцеловала в лоб. Все это
сделалось так быстро,
что я не успел очнуться, как она уже отпрянула от меня и позвонила.
— И были третьего дня согласны, а вчера одумали и несогласны
сделались. Может, сегодня не будет ли
чего.
— Нет, не то
что привыкла, а так как-то. Я не принуждала себя, а просто само собой
сделалось. Терпелив он был. Вот и хозяйством я занялась — сама не знаю как. Когда я у папеньки жила, ничто меня не интересовало — помнишь? Любила я, правда, помечтать, а спроси, об
чем — и сама сказать не сумею. А тут вдруг…
— Да, родной мой, благодаря святым его трудам. И вот как удивительно все на свете
делается! Как я его, глупенькая, боялась — другой бы обиделся, а он даже не попомнил! Весь капитал прямо из рук в руки мне передал! Только и сказал:"Машенька! теперь я вижу по всем поступкам твоим,
что ты в состоянии из моего капитала сделать полезное употребление!"
— Нет, мой друг, я нынче совсем-совсем христианкой
сделалась!
Чего бояться вечности! надо только с верою приступать — и все легко будет! И покойный Савва Силыч говаривал: бояться вечности — только одно баловство!
Но, увы! глыба так заурядно, почти бессмысленно покачивалась, вместе с креслом, в котором она сидела, и при этом так маслено косила глазами по направлению к Машеньке,
что мне
сделалось ясно,
что она ничего не сознавала.
Но Коронат приходил не больше двух-трех раз в год, да и то с таким видом, как будто его задолго перед тем угнетала мысль:"И создал же господь бог родственников, которых нужно посещать!"Вообще это был молодой человек несообщительный и угрюмый;
чем старше он становился, тем неуклюжее и неотесаннее
делалась вся его фигура.
— Но я еще лучше понимаю,
что если б она пожелала видеть во мне танцмейстера, то это было бы много полезнее. Я отплясывал бы, но, по крайней мере, вреда никому бы не делал. А впрочем, дело не в том: я не буду ни танцмейстером, ни адвокатом, ни прокурором — это я уж решил. Я буду медиком; но для того, чтоб
сделаться им, мне нужно пять лет учиться и в течение этого времени иметь хоть какие-нибудь средства, чтоб существовать. Вот по этому-то поводу я и пришел с вами переговорить.
За обедом все языки развязались, и
сделалось очень шумно, так
что я начинал уже терять надежду возобновить разговор о Коронате, как Нонночка совершенно неожиданно помогла мне.
— Отчего же? Ведь доискаться,
что человек между грядами спрятался, или допросить его так, чтоб ему тепло
сделалось, — право, все это становой может сделать если не лучше (не забудьте, на его стороне опыт прежних лет!), то отнюдь не хуже, нежели любой юрист.
Тебеньков тоже молчал, но это было молчание, полное торжества, и взгляд его глаз, и без того ясных,
сделался до такой степени колюч,
что меня подирал мороз по коже.
А так как с подобного рода словами обыкновенно обращаются очень неряшливо, то выходит,
что выражение, само по себе требующее определения,
делается, вследствие частого употребления, определяющим, дающим окраску целой совокупности жизненных подробностей.
Лицо у него
сделалось масленое, глаза покрылись неисточимою слезой, и
что всего замечательнее, когда кто-нибудь у него спрашивал, как дела, то он благодарил, видимо стараясь взглянуть вопрошающему как можно прямее в глаза.
Мысль ограждать невежественную массу крестьян от притязаний чиновников-взяточников несомненно увлекала и его самого, но она
сделалась для него еще более привлекательною вследствие того,
что к задаче ограждения пристегивали еще, с начальственного соизволения, воспитательный элемент.
Таким образом, он прочитал мне целый ряд «записок», в которых, с государственной точки зрения, мужик выказывался опутанным такою сетью всевозможных опасностей,
что если б из тех же «записок» не явствовало,
что, в лице моего собеседника, мужик всегда найдет себе верную и скорую помощь, а следовательно, до конца погибнуть не может, то мне
сделалось бы страшно.