Неточные совпадения
Благородные твои чувства, в
письме выраженные, очень меня утешили, а сестрица Анюта даже прослезилась, читая философические твои размышления насчет человеческой закоренелости. Сохрани этот пламень, мой друг! сохрани его навсегда. Это единственная наша отрада в жизни, где, как тебе известно, все мы странники,
и ни один волос с головы нашей не упадет без воли того, который заранее все знает
и определяет!
"По получении твоего
письма, голубчик Николенька, сейчас же послала за отцом Федором,
и все вместе соединились в теплой мольбе всевышнему о ниспослании тебе духа бодрости, а начальникам твоим долголетия
и нетленных наград.
И когда все это исполнилось, такое в душе моей сделалось спокойствие, как будто тихий ангел в ней пролетел!
И признаюсь откровенно: когда то место в
письме твоем прочитала, где ты своему благодетелю предложил ужасных этих злодеев называть не злоумышленниками, а заблуждающимися, то весьма была сим офраппирована.
Братец Григорий Николаич такой нынче истинный христианин сделался, что мы смотреть на него без слез не можем. Ни рукой, ни ногой пошевелить не может,
и что говорит — не разберем.
И ему мы твое
письмо прочитали, думая, что, при недугах, оное его утешит, однако он, выслушав, только глаза шире обыкновенного раскрыл.
Пишу к тебе кратко, зная, что теперь тебе не до
писем. Будь добр, мой друг,
и впредь утешай меня, как всегда утешал. Благословляя тебя на новый труд, остаюсь любящая тебя
Постепенно он открыл мне всё, все свои замыслы,
и указал на всех единомышленников своих. Поверите ли, что в числе последних находятся даже многие высокопоставленные лица! Когда-нибудь я покажу вам чувствительные
письма, в которых он изливает передо мной свою душу: я снял с них копии, приложив подлинные к делу. Ах, какие это
письма, милая маменька!
О замыслах его я тоже когда-нибудь лично сообщу вам, потому что боюсь поверить
письму то, что покуда составляет еще тайну между небом, моим генералом
и мной.
Однако так как
и генералу твоему предики этого изувера понравились, то оставляю это на его усмотрение, тем больше что, судя по
письму твоему, как там ни разглагольствуй в духе пророка Илии, а все-таки разглагольствиям этим один неизбежный конец предстоит.
Милая маменька! Помнится, что в одном из предыдущих
писем я разъяснял вам мою теорию отношений подчиненного к начальнику. Я говорил, что с начальниками нужно быть сдержанным
и всячески избегать назойливости. Никогда не следует утомлять их… даже заявлениями преданности. Всё в меру, милая маменька! все настолько; чтобы физиономия преданного подчиненного не примелькалась, не опротивела!
P. S. Прости, Христа ради, что об Ерофееве так низко заключила. Теперь
и сама вижу, что дела о скопцах не без выгоды. Быть может, провидение нарочно послало его, чтобы тебя утешить. Недаром же ты в каждом
письме об нем писал: должно быть, предчувствие было, что понадобится".
Приехавши из губернского города в Воплино, Утробин двое суток сряду проспал непробудным сном. Проснувшись, он увидел на столе
письмо от сына, который тоже извещал о предстоящей катастрофе
и писал:"Самое лучшее теперь, милый папаша, — это переселить крестьян на неудобную землю, вроде песков: так, по крайней мере, все дальновидные люди здесь думают".
В одно прекрасное утро он получил
письмо от Петеньки, которому писал о"дерзком поступке"Антона (Стрелов
и с своей стороны написал Петеньке слезное
письмо).
Прочитав это
письмо, генерал окончательно поник головой. Он даже по комнатам бродить перестал, а сидел, не вставаючи, в большом кресле
и дремал. Антошка очень хорошо понял, что
письмо Петеньки произвело аффект,
и сделался еще мягче, раболепнее. Евпраксея, с своей стороны, прекратила неприступность. Все люди начали ходить на цыпочках, смотрели в глаза, старались угадать желания.
Письма эти постоянно сопровождались требованием денег, причем представлялись такие убедительные доказательства необходимости неотложных
и обильных субсидий в видах поддержания Петенькиной карьеры, что генерал стонал, как раненый зверь.
Мне, как автору, кроме того, известно, что однажды княгиня, в порыве чувствительности, даже написала к Марье Петровне
письмо, в котором называла ее доброю maman
и просила благословения.
И действительно, почти вслед за тем, он получил от мамаши
письмо, полное самых шутливых намеков, которое окончательно его успокоило.
Письмо это оканчивалось поручением поцеловать милую княгиню
и передать ей, что ее материнское сердце отныне будет видеть в ней самую близкую, нежно любимую дочь.
И действительно, в ту минуту, как я закрываю это
письмо, его дрожки подъехали к крыльцу лиходеевского дома".
Тогда я воображаю себя в пансионе, где я впервые научилась скрывать
письма (
и представь себе, это были
письма Butor'a, который еще в пансионе «соследил» меня, как он выражался на своем грубом жаргоне),
и жду, пока Butor не уляжется после обеда спать.
Я запираюсь у себя в комнате
и читаю,
и перечитываю твои
письма… noble enfant de mon coeur! [благородное дитя моего сердца! (франц.)]
Любовь, мой друг, — это святыня, к которой нужно приближаться с осторожностью, почти с благоговением,
и вот почему мне не совсем нравится слово «тррах», которое ты употребил в
письме своем.
Наверное, у него есть
письма Полины, наверное, в этих
письмах… ах! ничего не может быть доверчивее бедной любящей женщины,
и ничего не может быть ужаснее денщиков, когда они делаются властелинами судьбы ее!
Paul de Cassagnac вспомнил обо мне
и прислал длинное
письмо, которое, будто волшебством, перенесло меня в мир чудес.
Ты просто бесишь меня. Я
и без того измучен, почти искалечен дрянною бабенкою, а ты еще пристаешь с своими финесами да деликатесами, avec tes blagues? [со своими шутками (франц.)] Яраскрываю твое
письмо, думая в нем найти дельныйсовет, а вместо того, встречаю описания каких-то «шелковых зыбей» да «masses de soies et de dentelles». Connu, ma chere! [массы шелка
и кружев. Знаем мы все это, дорогая! (франц.)] Спрашиваю тебя: на кой черт мне все эти dentell'
и, коль скоро я не знаю, что они собою прикрывают!
Полина — одна из тех женщин, у которых на первом плане не страсть
и даже не темперамент, а какие-то противные minauderies, [ужимки (франц.)] то самое, что ты в одном из своих
писем называешь «les preludes de l'amour». [прелюдиями любви (франц.)]
Целуют меня беспрестанно — cela devient presque degoutant. [это становится почти невыносимым (франц.)] Мне говорят «ты», мне, при каждом свидании, суют украдкой в руку записочки, написанные точь-в-точь по образцу
и подобию твоих
писем (у меня их, в течение двух месяцев, накопились целые вороха!). Одним словом, есть все материалы для поэмы, нет только самой поэмы.
В тот же день, как я отправил тебе последнее
письмо, я, по обыкновению, пошел обедать к полковнику… Ах, maman! Вероятно, я тогдасделал что-нибудь такое, в чем
и сам не отдавал себе отчета!..
И действительно, вслед за вторым
письмом явились ко мне Феогност
и Коронат, шаркнули ножкой, поцеловали в плечико
и в один голос просили принять их в свое родственное расположение, обещаясь, с своей стороны, добронравием
и успехами в науках вполне оное заслужить.
Он вынул из кармана
и подал мне
письмо, в котором я прочитал следующее...
— Это — ответ матери на мое
письмо, — объяснил Коронат, когда я окончил чтение. — Я просил ее давать мне по триста рублей в год, покуда я не кончу академического курса. После я обязуюсь от нее никакой помощи не требовать
и, пожалуй, даже возвратить те полторы тысячи рублей, которые она употребит на мое содержание; но до тех пор мне нужно. То есть, коли хотите, я могу обойтись
и без этих денег, но это может повредить моим занятиям.
И прожил бы он там спокойно остальные дни живота своего
и, по всем вероятиям, даже изобрел бы средство избавлять домашних птиц от типуна, как вдруг получил от графини
письмо:"Любезный куманек, господин Набрюшников!
Наконец ополчение, окончательно сформированное, двинулось. Я, впрочем, был уже в это время в Петербурге
и потому не мог быть личным свидетелем развязки великой ополченской драмы. Я узнал об этой развязке из
письма Погудина.