Неточные совпадения
Строго обдуманной теории у него нет; он никогда не пробовал доказать себе необходимость и пользу обуздания; он не
знает, откуда оно пришло и
как сложилось; для него это просто modus vivendi, [образ жизни (лат.)] который он всосал себе вместе с молоком матери.
— А та и крайность, что ничего не поделаешь. Павел-то Павлыч, покудова у него крепостные были, тоже с умом был, а
как отошли, значит, крестьяне в казну — он и
узнал себя. Остались у него от надела клочочки — сам оставил: всё получше, с леском, местечки себе выбирал — ну, и не соберет их. Помаялся, помаялся — и бросил. А Сибирян эти клочочки все к месту пристроит.
А вот кстати, в стороне от дороги, за сосновым бором, значительно, впрочем, поредевшим, блеснули и золоченые главы одной из тихих обителей. Вдали, из-за леса, выдвинулось на простор темное плёсо монастырского озера. Я
знал и этот монастырь, и это прекрасное, глубокое рыбное озеро!
Какие водились в нем лещи! и
как я объедался ими в годы моей юности! Вяленые, сушеные, копченые, жареные в сметане, вареные и обсыпанные яйцами — во всех видах они были превосходны!
— Ды вы
знаете ли,
как Балясины состояние приобрели? — спрашивал старичок-стряпчий.
— Помилуйте! прекраснейшие люди! С тех самых пор,
как умер Скачков… словно рукой сняло! Пить совсем даже перестал, в подряды вступил, откупа держал… Дальше — больше. Теперь церковь строит… в Елохове-то, изволите
знать? — он-с! А благодеяниев сколько! И
как, сударь, благодеяния-то делает! Одна рука дает, другая не ведает!
— Капитолину-то Егоровну! Помилуйте! Еще в девицах, сударь,
знал!
Как она еще у отца, у Егора Прохорыча, в дому у Калужских ворот жила! вот когда
знал! В переулке-то большой дом, еще булочная рядом!
— Помилуйте!
как же не можно! в субботу торги назначены!
Как мне не
знать: я сам со стороны купца Толстопятова в конкурсе состою!
— Наш хозяин гениальный! — говорит один из них, — не то что просто умный, а поднимай выше!
Знаешь ли ты,
какую он на днях штуку с братом с родным сыграл?
Что он очень хорошо
знает,
какую механику следует подвести, чтоб вы в одну минуту перестали существовать, — в этом, конечно, сомневаться нельзя; но, к счастью, он еще лучше
знает, что от прекращения чьего-либо бытия не только для него, но и вообще ни для кого ни малейшей пользы последовать не должно.
И таким образом проходят годы, десятки лет, а настоящих, серьезных соглядатаев не нарождается,
как не нарождается и серьезных бюрократов. Я не говорю, хорошо это или дурно, созрели мы или не созрели, но
знаю многих, которые и в этом готовы видеть своего рода habeas corpus.
— А
знаете ли, — сказал я, — прежде, право, лучше было. Ни о
каких настроениях никто не думал, исправники внутреннею политикой не занимались… отлично!
Да, это был он, свидетель дней моей юности, отставной капитан Никифор Петрович Терпибедов. Но
как он постарел, полинял и износился!
как мало он походил на того деятельного куроцапа,
каким я его
знал в дни моего счастливого, резвого детства! Боже!
как все это было давно, давно!
— В Москве, сударь! в яме за долги года с два высидел, а теперь у нотариуса в писцах, в самых,
знаете, маленьких… десять рублей в месяц жалованья получает. Да и
какое уж его писанье! и перо-то он не в чернильницу, а больше в рот себе сует. Из-за того только и держат, что предводителем был, так купцы на него смотреть ходят. Ну, иной смотрит-смотрит, а между прочим — и актец совершит.
— Имение его Пантелей Егоров, здешний хозяин, с аукциона купил. Так, за ничто подлецу досталось. Дом снес, парк вырубил, леса свел, скот выпродал… После музыкантов
какой инструмент остался — и тот в здешний полк спустил. Не
узнаете вы Грешищева! Пантелей Егоров по нем словно француз прошел! Помните,
какие караси в прудах были — и тех всех до одного выловил да здесь в трактире мужикам на порции скормил! Сколько деньжищ выручил — страсть!
Что они там говорили,
какие оправдания против моих доношений принесли — этого я не
знаю.
— Не понравился, батя! не понравился наш осётрик господину молодому исправнику! Что ж, и прекрасно! Очень даже это хорошо-с! Пускай Васютки мерзавцами нас зовут! пускай своих гусей в наших палисадниках пасут! Теперь я знаю-с. Ужо
как домой приеду — сейчас двери настежь и всех хамов созову. Пасите, скажу, подлецы! хоть в зале у меня гусей пасите! Жгите, рубите, рвите! Исправник, скажу, разрешил!
— Помилуйте! позвольте вам доложить!
как же нам-то не
знать! Всей округе довольно известно. Конечно, они себя берегут и даже,
как бы сказать, не всякому об себе высказывают; однако и из прочиих их поступков очень достаточно это видно.
Зная твое доброе сердце, я очень понимаю,
как тягостно для тебя должно быть всех обвинять; но если начальство твое желает этого, то что же делать, мой друг! — обвиняй! Неси сей крест с смирением и утешай себя тем, что в мире не одни радости, но и горести! И кто же из нас может сказать наверное, что для души нашей полезнее: первые или последние! Я, по крайней мере, еще в институте была на сей счет в недоумении, да и теперь в оном же нахожусь.
Благородные твои чувства, в письме выраженные, очень меня утешили, а сестрица Анюта даже прослезилась, читая философические твои размышления насчет человеческой закоренелости. Сохрани этот пламень, мой друг! сохрани его навсегда. Это единственная наша отрада в жизни, где,
как тебе известно, все мы странники, и ни один волос с головы нашей не упадет без воли того, который заранее все
знает и определяет!
Даже братец Григорий Николаич, который,
как ты
знаешь, сам этой воли желал, доколе она не пришла, — и тот теперь смирился и говорит:"je crois que le knout ferait bien mieux leurs affaires!"[думаю, им куда лучше бы кнут! (франц.)]
Ты
знаешь,
какой у него необузданный ум был, а теперь,
как мужиков отняли, таким христианином сделался, что дай бог всякому.
— Я пришел к тому убеждению, что недостаточность результатов происходит оттого, что тут употребляются совсем не те приемы. Я не
знаю, что именно нужно, но бессилие старых, традиционных уловок для меня очевидно. Они без пользы ожесточают злоумышленников, между тем
как нужно, чтобы дело само собой, так сказать, скользя по своей естественной покатости, пришло к неминуемому концу. Вот мой взгляд. Вы, мой друг, человек новый и современный — вы должны понять меня. Поэтому я решился поручить это дело вам.
Не
знаю,
как я дошел до своей квартиры. Нервы мои были так возбуждены, что я буквально целые полчаса рыдал. О, если б все подчиненные умели понимать и ценить сердца своих начальников!
Помни, что все в сем мире от бога, и что мы в его руках не что иное,
как орудие, которое само не
знает, куда устремляется и что в сей жизни достигнуть ему предстоит.
Пишу к тебе кратко,
зная, что теперь тебе не до писем. Будь добр, мой друг, и впредь утешай меня,
как всегда утешал. Благословляя тебя на новый труд, остаюсь любящая тебя
Вы
знаете,
как прозорлив был покойный преосвященный; но на этот раз неисповедимые пути провидения и его прозорливости готовили важное и прискорбное испытание.
Милая маменька!
как хотите, а тут есть доля правды! Особенно насчет ратников — ведь это даже факт, что наш бывший предводитель такими сапогами их снабдил, что они, пройдя тридцать верст, очутились босы! Быть может, слова:"жрете Ваалу"слишком уже смелы, но не
знаю,
как вам, а мне эта смелость нравится! В ней есть что-то рыцарское…
Много помог мне и уланский офицер, особливо когда я открыл ему раскаяние Филаретова. Вот истинно добрейший малый, который даже сам едва ли
знает, за что под арестом сидит! И сколько у него смешных анекдотов! Многие из них я генералу передал, и так они ему пришли по сердцу, что он всякий день,
как я вхожу с докладом, встречает меня словами:"Ну, что,
как наш улан! поберегите его, мой друг! тем больше, что нам с военным ведомством ссориться не приходится!"
Все мы люди, все в мире живем и все богу и царю виноваты, и
как без сего обойтись — не
знаем.
Я не
знаю,
как это случилось, но после целого месяца неслыханных с моей стороны усилий и бессонных ночей я почувствовал в голосе генерала ноту усталости.
Сказывал старый камердинер его, Платон, что у покойного старая пассия в Москве жила и от оной, будто бы, дети, но она, по закону, никакого притязания к имению покойного иметь не может, мы же, по христианскому обычаю, от всего сердца грех ей прощаем и даже не желаем
знать,
какой от этого греха плод был!
— Да не забыл-таки. И
знаете ли, Осип Иваныч,
как подходил к вашему дому да увидел, что прежнего постоялого двора нет —
как будто жаль стало!
Старик, очевидно, не
знал,
какой тон установить в отношении ко мне, и потому беспрерывно переходил от «вы» на"ты".
—
Знаю я, сударь, что начальство пристроить вас куда-нибудь желает. Да вряд ли. Не туда вы глядите, чтоб к
какому ни на есть делу приспособиться!
— Да ведь настоящая-то цена… кто ее
знает,
какая она?!
— Я-то сержусь! Я уж который год и не
знаю, что за «сердце» такое на свете есть! На мужичка сердиться! И-и! да от кого же я и пользу имею,
как не от мужичка! Я вот только тебе по-христианскому говорю: не вяжись ты с мужиком! не твое это дело! Предоставь мне с мужика получать! уж я своего не упущу, всё до копейки выберу!
Через минуту в комнату вошел средних лет мужчина, точь-в-точь Осип Иваныч,
каким я
знал его в ту пору, когда он был еще мелким прасолом. Те же ласковые голубые глаза, та же приятнейшая улыбка, те же вьющиеся каштановые с легкою проседию волоса. Вся разница в том, что Осип Иваныч ходил в сибирке, а Николай Осипыч носит пиджак. Войдя в комнату, Николай Осипыч помолился и подошел к отцу, к руке. Осип Иваныч отрекомендовал нас друг другу.
— И дело. Вперед наука. Вот десять копеек на пуд убытку понес да задаром тридцать верст проехал. Следственно, в предбудущем, что ему ни дай — возьмет. Однако это, брат, в наших местах новость! Скажи пожалуй, стачку затеяли! Да за стачки-то нынче,
знаешь ли,
как! Что ж ты исправнику не шепнул!
— Вот это ты дельное слово сказал. Не спросят — это так. И ни тебя, ни меня, никого не спросят, сами всё,
как следует, сделают! А почему тебя не спросят, не хочешь ли
знать? А потому, барин, что уши выше лба не растут, а у кого ненароком и вырастут сверх меры — подрезать маленечко можно!
— Много денег, сам
знаю, что много! Ради родителей вызволить барина хотел,
как еще маленьким человеком будучи, ласку от них видел!
С чем кончать,
как кончать — я сам хорошенько не
знал, но
знал наверное, что тем или другим способом я «кончу», то есть уеду отсюда свободный от Чемезова.
Я чувствую, что сейчас завяжется разговор, что Лукьяныч горит нетерпением что-то спросить, но только не
знает,
как приступить к делу. Мы едем молча еще с добрую версту по мостовнику: я истребляю папиросу за папиросою, Лукьяныч исподлобья взглядывает на меня.
Все это я и прежде очень хорошо
знал. Я
знал и то, что"дураков учить надо", и то, что"с суконным рылом"в калашный ряд соваться не следует, и то, что"на то в море щука, чтобы карась не дремал". Словом сказать, все изречения, в которых,
как в неприступной крепости, заключалась наша столповая, безапелляционная мудрость. Мало того, что я
знал:при одном виде избранников этой мудрости я всегда чувствовал инстинктивную оторопь.
— Опять ежели теперича самим рубить начать, — вновь начал Лукьяныч, — из каждой березы верно полсажонок выйдет. Ишь
какая стеколистая выросла — и вершины-то не видать! А под парками-то восемь десятин — одних дров полторы тыщи саженей выпилить можно! А молодятник сам по себе! Молодятник еще лучше после вырубки пойдет! Через десять лет и не
узнаешь, что тут рубка была!
—
Как не
знать Осипа Иваныча! Довольно
знаем. Послужил тоже его степенству. Да признаться, зацепочка, этта, небольшая у нас вышла.
— Ты говоришь: навряд, а я тебе говорю: никто
как бог! Владыкина Петра Семеныча
знаешь?
— И
какой еще лес-то пойдет! В десять лет и не
узнаешь, была ли тут рубка или нет! Место же здесь боровое, ходкое!
Нужно было в свое время очень запечатлеть в памяти лицо Осипа Иваныча, чтобы
узнать его в том обличии, в
каком он предстал передо мной в эту минуту.
— А ты слушай-ко, друг, что я тебе скажу! — благосклонно объяснял он мне в ответ, — ты говоришь, я человек состоятельный, а
знаешь ли ты,
как я капитал-то свой приобрел! все постепенно, друг, все пятачками да гривенничками!
—
Знаю я вашу «крошечку». Взглянуть на вас — уж так-то вы молоды, так-то молоды! Одень любого в сарафан — от девки не отличишь! А
как начнете говорить — кажется, и габвахта ваша, и та от ваших слов со стыда сгореть должна!