Неточные совпадения
Я до такой степени привыкк ним, что, право, не приходит даже на мысль вдумываться, в чем собственно заключаются те тонкости, которыми один обуздательный проект отличается
от другого такового ж. Спросите меня, что либеральнее: обуздывать ли человечество при помощи земских управ или при помощи особых о земских провинностях присутствий, — клянусь, я не найдусь даже ответить на этот вопрос.
Ведь и те и
другие одинаково говорят мне об «обуздании» — зачем же я буду целоваться с одним и отворачиваться
от другого из-за того только, что первый дает мне на копейку менее обуздания, нежели второй?
Увы! мы стараемся устроиться как лучше, мы враждуем
друг с
другом по вопросу о переименовании земских судов в полицейские управления, а в конце концов все-таки убеждаемся, что даже передача следственной части
от становых приставов к судебным следователям (мера сама по себе очень полезная) не избавляет нас
от тупого чувства недовольства, которое и после учреждения судебных следователей, по-прежнему, продолжает окрашивать все наши поступки, все житейские отношения наши.
Он не может сказать себе: «Устрою свою жизнь по-новому», потому что он весь опутан афоризмами, и нет для него
другого выхода, кроме изнурительного маячения
от одного афоризма к
другому.
От этого происходит, что едва, например, социологическая или позитивная теория успеют найти место для простеца, как теория теологическая или экономическая уже спешат отнять у него это место и указывают на
другое.
— Тяжело, милый
друг, народушке! ничем ты
от этой болести не откупишься! — жаловались в то время
друг другу обыватели и, по неопытности, один за
другим прекращали свое существование.
Так именно и поступили молодые преемники Держиморды. Некоторое время они упорствовали, но, повсюду встречаясь с невозмутимым «посмотри на бога!», — поняли, что им ничего
другого не остается, как отступить. Впрочем, они отступили в порядке. Отступили не ради двугривенного, но гордые сознанием, что независимо
от двугривенного нашли в себе силу простить обывателей. И чтобы маскировать неудачу предпринятого ими похода, сами поспешили сделать из этого похода юмористическую эпопею.
Прошлую весну совсем было здесь нас залило, ну, я, признаться, сам даже предложил: «Не помолебствовать ли,
друзья?» А они в ответ: «Дождь-то ведь
от облаков; облака, что ли, ты заговаривать станешь?»
От кого, смею спросить, они столь неистовыми мыслями заимствоваться могли?
— Могу свидетельствовать, и не токмо сам, но и
других достоверных свидетелей представить могу. Хоша бы из тех же совращенных господином Парначевым крестьян. Потому, мужик хотя и охотно склоняет свой слух к зловредным учениям и превратным толкованиям, однако он и не без раскаяния. Особливо ежели видит, что начальство требует
от него чистосердечного сознания.
Ты пишешь, что стараешься любить своих начальников и делать им угодное. Судя по воспитанию, тобою полученному, я иного и не ожидала
от тебя. Но знаешь ли,
друг мой, почему начальники так дороги твоему сердцу, и почему мы все,tous tant que nous sommes, [все, сколько нас ни на есть (франц.)] обязаны любить данное нам
от бога начальство? Прошу тебя, выслушай меня.
P. S. А что ты об адвокате Ерофееве пишешь, то мне даже очень прискорбно, что ты так на сем настаиваешь. Неужто же ты завидуешь сему врагу религии, который по меняльным рядам ходит и
от изуродованных людей поживы ищет! Прошу тебя,
друг мой, оставь сию мысль!"
Когда я докладывал об этом моему генералу, то даже он не мог воздержаться
от благосклонной улыбки."А ведь это похоже на дело, мой
друг!" — сказал он, обращаясь ко мне. На что я весело ответил:"Всякое заблуждение, ваше превосходительство, имеет крупицу правды, но правды преждевременной, которая по этой причине и именуется заблуждением". Ответ этот так понравился генералу, что он эту же мысль не раз после того в Английском клубе
от себя повторял.
Вот почему я, как
друг, прошу и, как мать, внушаю: берегись этих людей!
От них всякое покровительство на нас нисходит, а между прочим, и напасть. Ежели же ты несомненно предвидишь, что такому лицу в расставленную перед ним сеть попасть надлежит, то лучше об этом потихоньку его предварить и совета его спросить, как в этом случае поступить прикажет. Эти люди всегда таковые поступки помнят и ценят.
Я не только на тебя не сержусь, но думаю, что все это со временем еще к лучшему поправиться может. Так, например: отчего бы тебе немного погодя вновь перед генералом не открыться и не заверить его, что все это
от неопытности твоей и незнания произошло? Генералы это любят, мой
друг, и раскаивающимся еще больше протежируют!
Прощай,
друг мой; пиши, не удастся ли тебе постигшую грозу
от себя отклонить и по-прежнему в любви твоего генерала утвердиться. А как бы это хорошо было! Любящая тебя мать
В прежние времена, когда еще «свои мужички» были, родовое наше имение, Чемезово, недаром слыло золотым дном. Всего было у нас довольно:
от хлеба ломились сусеки; тальками, полотнами, бараньими шкурами, сушеными грибами и
другим деревенским продуктом полны были кладовые. Все это скупалось местными т — скими прасолами, которые зимою и глухою осенью усердно разъезжали по барским усадьбам.
— Что жалеть-то! Вони да грязи мало, что ли, было? После постоялого-то у меня тут
другой домок, чистый, был, да и в том тесно стало. Скоро пять лет будет, как вот эти палаты выстроил. Жить надо так, чтобы и светло, и тепло, и во всем чтоб приволье было. При деньгах да не пожить? за это и люди осудят! Ну, а теперь побеседуемте, сударь, закусимте; я уж вас
от себя не пущу! Сказывай, сударь, зачем приехал? нужды нет ли какой?
— Так, балую. У меня теперь почесть четверть уезда земли-то в руках. Скупаю по малости, ежели кто
от нужды продает. Да и услужить хочется — как хорошему человеку не услужить! Все мы боговы слуги, все
друг дружке тяготы нести должны. И с твоей землей у меня купленная земля по смежности есть. Твои-то клочки к прочим ежели присовокупить — ан дача выйдет. А у тебя разве дача?
— Мы здесь живем в тишине и во всяком благом поспешении, — сказал он солидно, — каждый при своем занятии находится. Я, например, при торговле состою;
другой — рукомесло при себе имеет; третий —
от земли питается. Что кому свыше определено. Чтениев для нас не полагается.
— Главная причина, — продолжал он, — коли-ежели без пользы читать, так
от чтениев даже для рассудка не без ущерба бывает. День человек читает,
другой читает — смотришь, по времени и мечтать начнет. И возмечтает неявленная и неудобьглаголемая. Отобьется
от дела, почтение к старшим потеряет, начнет сквернословить. Вот его в ту пору сцарапают, раба божьего, — и на цугундер. Веди себя благородно, не мути, унылости на
других не наводи. Так ли по-твоему, сударь?
— Кто об твоих правах говорит! Любуйся! смотри! А главная причина: никому твоя земля не нужна, следственно, смотри на нее или не смотри — краше она
от того не будет. А
другая причина: деньги у меня в столе лежат, готовы. И в Чемезово ехать не нужно. Взял, получил — и кати без хлопот обратно в Питер!
С чем кончать, как кончать — я сам хорошенько не знал, но знал наверное, что тем или
другим способом я «кончу», то есть уеду отсюда свободный
от Чемезова.
И вдруг весь этот либерализм исчез! Исправник «подтягивает», частный пристав обыскивает и гогочет
от внутреннего просветления. Все поверили, что земля под стеклянным колпаком висит, все уверовали в"чудеса кровопускания", да не только сами уверовали, но хотят, чтоб и
другие тому же верили, чтобы ни в ком не осталось ни тени прежнего либерализма.
— Ну, видишь! ты вот
от моих слов только рот разинул, а
другой рта-то не разинет, а свистнет…
Тележка загремела, и вскоре целое облако пыли окутало и ее, и фигуру деревенского маклера. Я сел на крыльцо, а Лукьяныч встал несколько поодаль, одну руку положив поперек груди, а
другою упершись в подбородок. Некоторое время мы молчали. На дворе была тишь; солнце стояло низко; в воздухе чуялась вечерняя свежесть, и весь он был пропитан ароматом
от только что зацветших лип.
На вопрос генерала:"Что сей сон значит?" — губернатор несколько нахмурился, ибо просторечия даже в разговоре не любил, а как сам говорил слогом докладных записок, так и
от других того требовал.
Некоторые просто-напросто сознали свое неумение вести хозяйство на новых основаниях;
другие же, не отказываясь
от надежды достигнуть плодотворных результатов в будущем, требовали капиталов, капиталов, капиталов…
— В ответе — это так точно,
другому некому быть! Ах! только посмотрю я, ваше превосходительство, на чины на эти! Почет
от них — это слова нет! ну, однако, и ответу на них лежит много! то есть — столько ответу! столько ответу!
Нимало не думая, оба решили невеликие сии капиталы проесть; но при сем один, накупив себе на базаре знатных яств и питий и получив, за всеми расходами, полтинник сдачи, сделал из купленного материала обед и со вкусом съел оный;
другой же, взяв кастрюлю, наполнив оную водою и вскипятив, стал в кипятке варить наследственную двадцатипятирублевую бумажку, исполняя сие дотоле, пока
от бумажки не осталось одно тесто.
— Точно так, ваше превосходительство, благодарение богу-с. Всё
от него,
от создателя милостивого! Скажем, теперича, так: иной человек и старается, а все ему милости нет, коли-ежели он, значит, создателя своего прогневил! А
другой человек, ежели, к примеру, и не совсем потрафить сумел, а смотришь, создатель все ему посылает да посылает, коли-ежели перед ним сумел заслужить! Так-то и мы, ваше превосходительство: своей заслуге не приписываем, а все богу-с!
Мы въехали в довольно большую деревню, в которой было два порядка изб; один из них был совершенно новый, частью даже не вполне достроенный;
другой порядок тоже не успел еще почернеть
от времени.
Он сам аккуратен и требует такой же аккуратности
от других — разве такая низменная мораль может быть навязана миру, как общеобязательный жизненный принцип?
— Мать-мать-мать-ма-ать! — словно горох перекатывается
от одного берега до
другого.
Наконец мы убеждаемся, что паром отчаливает
от другого берега. Наступает внезапное затишье, прерываемое лишь посвистыванием бурлаков на лошадей, тянущих бечеву. Страшно смотреть. Изморенные, сплеченные животные то карабкаются на крутизну, то спускаются вниз в рытвины, скользят, падают на передние ноги и вновь вскакивают под градом ударов кнута.
Как я ни старался вникнуть в смысл этого сапожного кризиса, но из перекрестных мнений не мог извлечь никакого
другого практического вывода, кроме того, что"
от начальства поддержки нет", что"варшавский сапог истребить надо"и что"старинным сапожникам следует предоставить вести заведенное колесо на всей их воле".
Скажите, какой вред может произойти
от того, что в Петербурге, а быть может, и в Москве, явится довольно компактная масса женщин, скромных, почтительных, усердных и блюдущих казенный интерес, женщин, которые, встречаясь
друг с
другом, вместо того чтоб восклицать:"Bonjour, chere mignonne! [Здравствуйте, милочка! (франц.)] какое вчера на princesse N. [на княгине N. (франц.)] платье было!" — будут говорить: «А что, mesdames, не составить ли нам компанию для защиты Мясниковского дела?»
— Прекрасно-с. Сядемте и будемте обсуждать предмет ваших желаний со всех сторон. Но прежде всего прошу вас: будемте обсуждать именно тот вопрос, по поводу которого вы удостоили меня посещением. Остережемся
от набегов в область
других вопросов, ибо наше время — не время широких задач. Будем скромны, mesdames! He станем расплываться! Итак, вы говорите, что вам угодно посещать университетские курсы?
Но я сказал прямо: «Если бы к этому прибавили три тысячи аренды, то и тогда я еще подумаю!» Почему я так смело ответил? а потому, мой
друг, что, во-первых, у меня есть своя административная система, которая несомненно когда-нибудь понадобится, а во-вторых, и потому, что я знаю наверное, что
от меня мое не уйдет.
Поэтому, когда им случалось вдвоем обедать, то у Марьи Петровны всегда до того раскипалось сердце, что она, как ужаленная, выскакивала из-за стола и, не говоря ни слова, выбегала из комнаты, а Сенечка следом за ней приставал:"Кажется, я, добрый
друг маменька, ничем вас не огорчил?"Наконец, когда Марья Петровна утром просыпалась, то, сплеснув себе наскоро лицо и руки холодною водой и накинув старенькую ситцевую блузу, тотчас же отправлялась по хозяйству и уж затем целое утро переходила
от погреба к конюшне,
от конюшни в контору, а там в оранжерею, а там на скотный двор.
Они видеть
друг друга не могли без того, чтоб мысленно не произнести — она:"Ах, если б ты знал, как меня
от одного твоего вида тошнит!", он:"Ах, если б ты знала, с каким бы я удовольствием ноги своей сюда не поставил, кабы только
от меня это зависело!"
На
другой день все объяснилось. Ах, какая это адская интрига! И с каким коварством она пущена в ход, чтобы забрызгать грязью одного меня и выгородить все остальное!.. Утром я сидел дома, обдумывая свое положение, как ко мне приехал один из наших офицеров. Он назвал себя депутатом и
от имени всех товарищей пригласил меня оставить полк.
И вдруг бы у него оказался капитал — откуда? как? что подумали бы! Ах, мой
друг, не мало он страдал
от этого!
Ты тужишь, что у тебя рублик-другой промеж пальцев будто ушел, ан бог-от тебя в
другом месте благословит!
— Писатели, сударыня, подробностей этих никогда не открывают. Хотя же и не отказываются
от приличного за труды вознаграждения, однако все-таки желательнее для них, чтобы
другие думали, якобы они бескорыстно произведениями своего вдохновения досуги человечества услаждают. Так, сударь?
— Откровенно тебе скажу: очень я, мой
друг, счастлива! — лгала она, — так счастлива! так счастлива, что и не знаю, как бога благодарить! Вот хоть бы Нонночка — никогда я худого слова
от нее не слыхала! Опять и муж у нее… так ласков! так ласков!
— Как бы тебе сказать, голубчик! Для
других, может быть, и хорош, а для меня… Не знаю! не вижу я
от него ласки! Не вижу!
— Тебе бы всё ласки! а ты пойми, что у людей разные темпераменты бывают. Один любит приласкаться, маменькину ручку поцеловать, а
другому это просто в голову не приходит. Коронат скромен, учится хорошо, жалоб на него нет; мне кажется, что больше ты и требовать
от него не вправе.
— Не он это слово сказал, а я; следовательно, ты можешь его заменить
другим:"желал бы","предполагал бы","осмеливался бы думать" — словом сказать, выразиться, как тебе самой кажется почтительнее. Итак, к делу. Он писал тебе о своем желании и получил
от тебя двусмысленный ответ…
— Да-с, но ведь факты, на которые вы указали, — ни больше ни меньше, как простые формальности. И даже печальные формальности, прибавлю я
от себя. Их, конечно, мог бы с успехом выполнить и становой пристав; но ведь не в них собственно заключается миссия юриста, а в чем-то
другом. Следствие будет мертво, если в него не вложен дух жив. А вот этот-то дух жив именно и дается юридическим образованием. Только юридическим образованием, а не рутиною-с.
Нонночка, не желая отставать
от других, сказала...