Неточные совпадения
О, теоретики пенкоснимательства! о,
вы, которые с пытливостью, заслуживающей лучшей участи, допытываетесь, сколько грошей могло бы
быть сбережено, если б суммы, отпускаемые на околку льда на волжских пристанях,
были расходуемы более осмотрительным образом! Подумайте, не целесообразнее ли поступили бы
вы, обратив вашу всепожирающую пенкоснимательную деятельность на исследование тех нравственных и материальных ущербов, которые несет человеческое общество, благодаря господствующим над ним призракам!
— Очень уж
вы, сударь, просты! — утешали меня мои м — ские приятели. Но и это утешение действовало плохо. В первый раз в жизни мне показалось, что едва ли
было бы не лучше, если б про меня говорили: «Вот молодец! налетел, ухватил за горло — и делу конец!»
Восклицание «уж так нынче народ слаб стал!» составляет в настоящее время модный припев градов и весей российских. Везде, где бы
вы ни
были, —
вы можете
быть уверены, что услышите эту фразу через девять слов на десятое. Вельможа в раззолоченных палатах, кабатчик за стойкой, земледелец за сохою — все в одно слово вопиют: «Слаб стал народ!» То же самое услышали мы и на постоялом дворе.
Вас надули при покупке,
вы дались в обман, не потому, чтоб
были глупы, а потому, что
вам на ум не приходило, чтобы в стране, снабженной полицией, мошенничество
было одною из форм общежития...
— А хозяин наш стоит да покатывается. «А у тебя где глаза
были? — говорит. — Должен ли ты иметь глаза, когда товар покупаешь? — говорит. — Нет, говорит,
вас, дураков, учить надо!»
— Так извольте, я
вам расскажу. Жил-был в Москве некто Скачков…
— Ну, вот изволите видеть. А Петру Федорычу надо, чтоб и недолго возжаться, и чтоб все
было в сохранности. Хорошо-с. И стал он теперича подумывать, как бы господина Скачкова от приятелев уберечь. Сейчас, это, составил свой плант, и к Анне Ивановне — он уж и тогда на Анне-то Ивановне женат
был. Да
вы, чай, изволили Анну-то Ивановну знавать?
— Да уж
будьте покойны! Вот как: теперича в Москву приедем — и не беспокойтесь! Я все сам… я сам все сделаю!
Вы только в субботу придите пораньше. Не пробьет двенадцати, а уж дом…
Будет ли нравоучение? Нет, его не
будет, потому что нравоучения вообще скучны и бесполезны. Вспомните пословицу: ученого учить — только портить, — и раз навсегда откажитесь от роли моралиста и проповедника. Иначе
вы рискуете на первом же перекрестке услышать: «Дурак!»
Вам хотелось бы, чтоб мужья жили с женами в согласии, чтобы дети повиновались родителям, а родители заботились о нравственном воспитании детей, чтобы не
было ни воровства, ни мошенничества, чтобы всякий считал себя вправе стоять в толпе разиня рот, не опасаясь ни за свои часы, ни за свой портмоне, чтобы, наконец, представление об отечестве
было чисто, как кристалл… так, кажется?
— Или, говоря другими словами,
вы находите меня, для первой и случайной встречи, слишком нескромным… Умолкаю-с. Но так как, во всяком случае, для
вас должно
быть совершенно индифферентно, одному ли коротать время в трактирном заведении, в ожидании лошадей, или в компании, то надеюсь, что
вы не откажетесь напиться со мною чаю. У меня
есть здесь дельце одно, и ручаюсь, что
вы проведете время не без пользы.
Сообразив все это, он
выпивает рюмку за рюмкой, и не только предает забвению вопрос о небытии, но
вас же уму-разуму учит, как
вам это бытие продолжить, упрочить и вообще привести в цветущее состояние.
— Да-с; вот
вы теперь, предположим, в трактире чай
пьете, а против
вас за одним столом другой господин чай
пьет. Ну,
вы и смотрите на него, и разговариваете с ним просто, как с человеком, который чай
пьет. Бац — ан он неблагонадежный!
Ведь
вы знаете, что Людовик Шестнадцатый, например, даже хвастался тем, что
был отличным токарем?
— Имение его Пантелей Егоров, здешний хозяин, с аукциона купил. Так, за ничто подлецу досталось. Дом снес, парк вырубил, леса свел, скот выпродал… После музыкантов какой инструмент остался — и тот в здешний полк спустил. Не узнаете
вы Грешищева! Пантелей Егоров по нем словно француз прошел! Помните, какие караси в прудах
были — и тех всех до одного выловил да здесь в трактире мужикам на порции скормил! Сколько деньжищ выручил — страсть!
— Нет-с, до краев еще далеко
будет. Везде нынче этот разврат пошел, даже духовные — и те неверующие какие-то сделались. Этта, доложу
вам, затесался у нас в земские гласные поп один, так и тот намеднись при всей публике так и ляпнул: цифру мне подайте! цифру! ни во что, кроме цифры, не поверю! Это духовное-то лицо!
— Да, сударь, было-с,
было наше времечко! — продолжал Терпибедов, словно не слыша поповского замечания. — Так вот и
вы родное гнездо посетить собрались? Дельно-с. Леску малую толику спустить-с, насчет пустошей распорядиться-с… пользительно-с!
— Скажите, капитан, ведь и у
вас тут, кажется, неподалеку усадьба
была?
— А какую я
вам, Сергей Иваныч, рыбку припас, — обратился Терпибедов к Колотову, — уж если эта рыбка невкусна покажется, так хоть всю речную муть перешарьте — пустое дело
будет.
«
Вы, — говорит мне господин Парначев, — коли к кому в гости приходите, так прямо идите, а не подслушивайте!» А Лука Прохоров сейчас же за шапку и так-таки прямо и говорит: «Мы, говорит, Валериан Павлыч, об этом предмете в другое время побеседуем, а теперь между нами лишнее бревнышко
есть».
Может
быть, он раскается!» И стал я ему говорить: «Не для забавы, Валериан Павлыч, и не для празднословия пришел я к
вам, а по душевному делу!» — «Слушаю-с», говорит.
Когда я у
вас в школе учителем
был, то
вы подобных неистовых слов не говаривали!..»
— Так
вы прежде учителем в школе
были?
— Позволю себе спросить
вас: ежели бы теперича они не злоумышляли, зачем же им
было бы опасаться, что их подслушают? Теперича, к примеру, если
вы, или я, или господин капитан… сидим мы, значит, разговариваем… И как у нас злых помышлений нет, то неужели мы станем опасаться, что нас подслушают! Да милости просим! Сердце у нас чистое, помыслов нет — хоть до завтрева слушайте!
— Ну, да, подслушивали. Вот это самое подслушиванием и называется. Ведь
вы же сами сейчас сказали, что даже не успели «потрафить», как господин Парначев отворил дверь? Стало
быть…
— А по моему мнению, это не только не к оправданию, но даже к отягчению их участи должно послужить. Потому, позвольте
вас спросить: зачем с их стороны поспешность такая вдруг потребовалась? И зачем, кабы они ничего не опасались, им
было на цыпочках идти? Не явствует ли…
— А я полагаю, что это затем
было сделано, чтоб
вы вперед подслушивали умеючи. А
вы вот подслушиваете, да ничего не слышите!
— Скажите, скажите! я не обижусь. Ну-с, конференция, стало
быть, кончена; о господине Парначеве
вы никаких больше сведений сообщить не имеете?
— То
есть, как бы
вам сказать! Кто говорит: отнял, а кто говорит: Мосягин сам оплошал. Прогорел, значит. А главная причина, Пантелей Егоров теперича очень большое засилие взял — ну, Мосягину против его веры и нету.
Не
вы, мол, так дети у
вас ученые
будут и всякое себе удовлетворение сделать
будут в состоянии.
— Позвольте! оставим, капитан, эпизоды! — вступился Колотов, — и
будем заниматься предметом нашей конференции. Итак,
вы говорите, что господин Парначев этим поступком сильно
вас оскорбил?
— И
вы полагаете, что со стороны господина Парначева тут
был умысел?
— Поймите меня, тут все дело в том,
был ли умысел или нет? Беретесь ли
вы доказать, что умысел
был?
— Зачем же
вы тогда прямо не заметили господину Парначеву, что он поступает оскорбительно для
вас и ваших гостей! Может
быть, дело-то и разъяснилось бы.
Всем этим я обязан
вам, милая маменька, или, лучше сказать, той безграничной проницательности материнской любви, которая сразу умела угадать мое настоящее назначение.
Вы удержали меня на краю пропасти в ту минуту, когда душа моя, по неопытности и легкомыслию, уже готова
была устремиться в зияющие бездны адвокатуры!
P. S. Помните ли
вы Ерофеева, милая маменька? того самого Ерофеева, который к нам по праздникам из школы хаживал? Теперь он адвокат, и представьте себе, какую штуку удрал! — взял да и объявил себя специалистом по части скопцов! До тех пор у него совсем дел не
было, а теперь от скопцов отбою нет! На днях выиграл одно дело и получил сорок тысяч. Сорок тысяч, милая маменька!! А ведь он даже не очень умный!
Вы понимаете, однако, что это только казовая, так сказать, официальная цель общества, и несомненно, что у него должны
быть другие, более опасные цели, которые оно, разумеется, сочло нужным скрыть.
— Успокойтесь, великодушный молодой человек! Увы! Мы не имеем права даже
быть чувствительными! Итак, в поход! Но, прежде чем приступить к делу, скажите, не имеете ли
вы сообщить мне что-нибудь насчет плана ваших действий?
Вы знаете, как прозорлив
был покойный преосвященный; но на этот раз неисповедимые пути провидения и его прозорливости готовили важное и прискорбное испытание.
Милая маменька! как хотите, а тут
есть доля правды! Особенно насчет ратников — ведь это даже факт, что наш бывший предводитель такими сапогами их снабдил, что они, пройдя тридцать верст, очутились босы!
Быть может, слова:"жрете Ваалу"слишком уже смелы, но не знаю, как
вам, а мне эта смелость нравится! В ней
есть что-то рыцарское…
P. S. А что ты насчет Ерофеева пишешь, то удивляюсь: неужто у
вас, в Петербурге, скопцы, как грибы, растут! Не лжет ли он? Еще смолоду он к хвастовству непомерную склонность имел! Или, может
быть, из зависти тебя соблазняет! Но ты соблазнам его не поддавайся и бодро шествуй вперед, как начальство тебе приказывает!"
Вы знаете мои правила!
Вам известно, что я не могу
быть предан не всецело! Ежели я кому-нибудь предаюсь, то делаю это безгранично… беззаветно! Я весь тут. Я люблю, чтоб начальник ласкал меня, и ежели он ласкает, то отдаюсь ему совсем! Если сегодня я отдаюсь душой судебному генералу, то его одного и люблю, и всех его соперников ненавижу! Но ежели завтра меня полюбит контрольный генерал, то я и его
буду любить одного, и всех его соперников
буду ненавидеть!
Милая маменька! Помнится, что в одном из предыдущих писем я разъяснял
вам мою теорию отношений подчиненного к начальнику. Я говорил, что с начальниками нужно
быть сдержанным и всячески избегать назойливости. Никогда не следует утомлять их… даже заявлениями преданности. Всё в меру, милая маменька! все настолько; чтобы физиономия преданного подчиненного не примелькалась, не опротивела!
Я не
буду описывать
вам, с каким восторгом я стремился утром к генералу, чтоб доложить ему о своем новом открытии, но едва начал свой рассказ, как уже меня поразило какое-то зловещее выражение, светившееся в его глазах.
— Я ничего не могу сказать, — продолжал он, — насколько важно или не важно производимое
вами дело, потому что действия ваши не только не объяснили, но даже запутали и то, что
было сделано вашими предместниками.
Такое решение может
вам показаться внезапным, но я сейчас докажу, что оно далеко не
было с моей стороны внезапностью.
Выйдя из сеней,
вы встречали нечто вроде холодного коридора с чуланчиками и кладовушками на каждом шагу, в котором царствовала такая кромешная тьма, что надо
было идти ощупью, чтоб не стукнуться лбом об какую-нибудь перекладину или не споткнуться.
— Что жалеть-то! Вони да грязи мало, что ли,
было? После постоялого-то у меня тут другой домок, чистый,
был, да и в том тесно стало. Скоро пять лет
будет, как вот эти палаты выстроил. Жить надо так, чтобы и светло, и тепло, и во всем чтоб приволье
было. При деньгах да не пожить? за это и люди осудят! Ну, а теперь побеседуемте, сударь, закусимте; я уж
вас от себя не пущу! Сказывай, сударь, зачем приехал? нужды нет ли какой?
— А то и хорошо, что вольному воля! Прежде насчет всего запрет
был, а нынче — воля! А впрочем, доложу
вам, умному человеку на этот счет все едино: что запрет, что воля. Когда запрет
был — у умного человека на предмет запрета выдумка
была; воля пришла — у него на предмет этой самой воли выдумка готова! Умный человек никогда без хлеба не оставался. А что касается до прочих, так ведь и для них все равно. Только навыворот… ха-ха!
— По правде сказать, невелико
вам нынче веселье, дворянам. Очень уж оплошали
вы. Начнем хоть с тебя: шутка сказать, двадцать лет в своем родном гнезде не бывал!"Где
был? зачем странствовал?" — спросил бы я тебя — так сам, чай, ответа не дашь! Служил семь лет, а выслужил семь реп!