Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье, злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы с Миной: платил ей
больше половины своего дохода и воображал, что люблю ее; гаснул в унылом и ленивом хождении по Невскому
проспекту, среди енотовых шуб и бобровых воротников, — на вечерах, в приемные дни, где оказывали мне радушие как сносному жениху; гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум, переезжая из города на дачу, с дачи в Гороховую, определяя весну привозом устриц и омаров, осень и зиму — положенными днями, лето — гуляньями и всю жизнь — ленивой и покойной дремотой, как другие…
— А! вот что! Что ж, ты наймешь бельэтаж на Невском
проспекте, заведешь карету, составишь
большой круг знакомства, откроешь у себя дни?
Писателев мог удовлетворить ее самолюбие лишь тем, что
большой портрет ее был выставлен по его просьбе у фотографа Шапиро на Невском
проспекте, на ряду с портретами как его, так и других артистов и артисток Александрийского театра.
Карета катилась по Литейной, и свернув по Симеоновскому переулку, проехала Симеоновский мост, часть Караванной,
Большую Итальянскую, выехала на Невский
проспект. Быстро домчавшись до
Большой Морской, и проехав часть этой улицы, повернула на Гороховую и остановилась у второго подъезда налево.