Но когда я, со слезами на глазах, просил его успокоиться; когда я доказал ему, что в видах его же собственной пользы лучше, ежели дело его будет в руках человека, ему сочувствующего (я могу признавать его обличения несвоевременными, но не сочувствовать им — не могу!), когда я, наконец, подал ему стакан чаю и предложил папиросу, он мало-помалу смягчился. И теперь, милая маменька, из этого чувствительного, но не питающего к начальству доверия человека я
вью веревки!
Вчера вы хотели уверить меня, что в Конотопе
свила гнездо измена, а сегодня вы уже хотите заставить меня даже в таком факте, как совместное чтение"Трудов Вольно-экономического общества", видеть преступный умысел.