Кто мир нравственный уподобил колесу, тот,
сказав великую истину, не иное что, может быть, сделал, как взглянул
на круглый образ земли и других великих в пространстве носящихся тел, изрек только то, что зрел.
Но нередкий в справедливом негодовании своем
скажет нам: тот,
кто рачит о устройстве твоих чертогов, тот,
кто их нагревает, тот,
кто огненную пряность полуденных растений сочетает с хладною вязкостию северных туков для услаждения расслабленного твоего желудка и оцепенелого твоего вкуса; тот,
кто воспеняет в сосуде твоем сладкий сок африканского винограда; тот,
кто умащает окружие твоей колесницы, кормит и напояет коней твоих; тот,
кто во имя твое кровавую битву ведет со зверями дубравными и птицами небесными, — все сии тунеядцы, все сии лелеятели, как и многие другие, твоея надменности высятся надо мною: над источившим потоки кровей
на ратном поле, над потерявшим нужнейшие члены тела моего, защищая грады твои и чертоги, в них же сокрытая твоя робость завесою величавости мужеством казалася; над провождающим дни веселий, юности и утех во сбережении малейшия полушки, да облегчится, елико то возможно, общее бремя налогов; над не рачившим о имении своем, трудяся деннонощно в снискании средств к достижению блаженств общественных; над попирающим родством, приязнь, союз сердца и крови, вещая правду
на суде во имя твое, да возлюблен будеши.
Но ни в Греции, ни в Риме, нигде примера не находим, чтобы избран был судия мысли, чтобы
кто дерзнул
сказать: у меня просите дозволения, если уста ваши отверзать хотите
на велеречие; у нас клеймится разум, науки и просвещение, и все, что без нашего клейма явится в свет, объявляем заранее глупым, мерзким, негодным. Таковое постыдное изобретение предоставлено было христианскому священству, и ценсура была современна инквизиции.