Неточные совпадения
Мы с ним постоянно были в дружбе, хотя в иных случаях розно смотрели на людей и
вещи; откровенно сообщая друг другу противоречащие наши воззрения, [В рукописи после
этого густо зачеркнуто несколько строк; в
этом абзаце зачеркнуто еще несколько отдельных строк.] мы все-таки умели их сгармонировать и оставались в постоянном согласии.
Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка
вещей и о возможности изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с
этим мыслящим кружком: я сдружился с ним, почти жил в нем.
Я много уже перенес и еще больше предстоит в будущем, если богу угодно будет продлить надрезаннуюмою жизнь; но все
это я ожидаю как должно человеку, понимающему причину
вещей и непременную их связь с тем, что рано или поздно должно восторжествовать, несмотря на усилие людей — глухих к наставлениям века.
Отцу Стефану мильон приятных
вещей: я с истинным утешением останавливаю мысль на
этом чистом и благородном создании. Тоска глядеть на окружающих меня попов…
Недавно я здесь казначействовал в виде казначея Малой артели. Распределились деньгами, вырученными за
вещи покойного Краснокутского, который предоставил их в пользу нуждающихся товарищей. Разослали 2 400 р.
Это не лишнее для тех, которые не ожидали такого пособия. В распределении соображались с прежними выдачами из Артели.
Сенатора прислали с целой ордой правоведцев; они все очищают только бумаги, и никакой решительно пользы не будет от
этой дорогой экспедиции. Кончится тем, что сенатору, [Сенатор — И. Н. Толстой.] которого я очень хорошо знаю с давних лет, дадут ленту, да и баста. Впрочем,
это обыкновенный ход
вещей у нас. Пора перестать удивляться и желать только, чтобы, наконец, начали добрые, терпеливые люди думать: нет ли возможности как-нибудь иначе все устроить? Надобно надеяться, что настанет и
эта пора.
Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки, боится ей противоречить и беспрестанно просит посредничества; а между тем баба беснуется на просторе; он же говорит: «Ты видишь, как она раздражительна!» Все
это в порядке
вещей: жаль, да помочь нечем.
Совершенно неожиданно пришлось мне, добрая Наталья Дмитриевна, распространиться на вашем листке о таких
вещах, которые только неприятным образом шевелят сердце. Извините — я
это время, сидя больше дома, разбирал новое Уложение, и потому оно все вертится на уме…
Между тем я им советовал не дремать и быть настороже: время не спрашивается, все идет вперед, хоть иногда
это и незаметно по рассеянному взгляду на
вещи.
Если хочешь знать, справедлива ли весть, дошедшая до твоей Александры, то обратись к самому Евгению: я не умею быть историографом пятидесятилетних женихов, особенно так близких мне, как он. Трунить нет духу, а рассказывать прискорбно такие события, которых не понимаешь. Вообще все
это тоска. Может быть, впрочем, я не ясно вижу
вещи, но трудно переменить образ мыслей после многих убедительных опытов.
Вы удивляетесь, что Ивану Александровичу отказали приехать в Тобольск, а я дивлюсь, что он просился. Надобно было просить ехать в виде золотоискателя. Я читал его письмо Орлову и ответ Орлова. Странно только то, что Орлов при свидании в Москве с Ив. Ал. сказал, чтоб он написал к нему и потом ничего не сделал. Впрочем, все
это в порядке
вещей… [И. А. Фонвизин просил разрешения поехать в Тобольск для свидания с братом.]
Завтра Сергиев день, у нас ярмарка, меня беспрестанно тормошат — думают, что непременно должно быть много денег, а оных-то и нет!
Эти частые напоминания наводят туман, который мешает мыслям свободно ложиться на бумагу. Глупая
вещь —
эти деньги; особенно когда хотелось бы ими поделиться и с другими, тогда еще больше чувствуешь неудобство от недостатка в
этой глупой
вещи. Бодливой корове бог не дал рог. И сам уж запутался.
Воображаю вас в Москве — особенно у Константина Оболенского.
Это мой допотопный знакомый. Тогда он был точно вырезанный из репы. Видел я его в Москве — та же пустошь неимоверная. При свидании больше об нем когда-нибудь поговорим и посмеемся. Я вам расскажу преуморительные
вещи, писать их не приходится…
Неточные совпадения
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все
это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных
вещей, так что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его тела.
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу.
Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в
этом году несравненно лучше. Ведь
это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь
вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
— Противузаконная, однако ж,
вещь, — сказал Вишнепокромов, — капиталы не должны быть в одних <руках>.
Это теперь предмет трактатов во всей Европе. Имеешь деньги, — ну, сообщай другим: угощай, давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастерам, ремесленникам.
Герой, однако же, совсем
этого не замечал, рассказывая множество приятных
вещей, которые уже случалось ему произносить в подобных случаях в разных местах: именно в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Беспечного, где были тогда дочь его Аделаида Софроновна с тремя золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у Федора Федоровича Перекроева в Рязанской губернии; у Фрола Васильевича Победоносного в Пензенской губернии и у брата его Петра Васильевича, где были свояченица его Катерина Михайловна и внучатные сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна; в Вятской губернии у Петра Варсонофьевича, где была сестра невестки его Пелагея Егоровна с племянницей Софьей Ростиславной и двумя сводными сестрами — Софией Александровной и Маклатурой Александровной.
Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел, — напряжение что-то выразить, не совсем покорное словам. И в самом деле, Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные
вещи, каких еще никогда не слыхали человеческие уши.