Неточные совпадения
Невольным образом в этом рассказе замешивается
и собственная моя личность; прошу не обращать на нее внимания. Придется, может быть,
и об Лицее сказать словечко; вы это простите, как воспоминания, до сих пор живые! Одним словом, все сдаю вам, как вылилось на бумагу. [Сообщения
И.
И. Пущина о том, как он осуществлял свое обещание Е.
И. Якушкину, — в
письмах к Н. Д. Пущиной
и Е.
И. Якушкину за 1858 г. № 225, 226, 228, 242
и др.]
Пушкин никак не соглашался довериться директору
и хотел написать княжне извинительное
письмо.
Тут Энгельгардт рассказал подробности дела, стараясь всячески смягчить вину Пушкина,
и присовокупил, что сделал уже ему строгий выговор
и просит разрешения насчет
письма.
Шебунина «Пушкин
и декабристы» («Временник», III, 1937), в
Письмах» Пушкина (ред.
и примеч. Б. Л. Модзалевского, т. I, 1926, стр. 12
и сл., 206
и сл,).]
[Большое значение в преследовании поэта царским правительством имело политическое
и религиозное вольномыслие Пушкина, в частности его
письмо от первой половины марта 1824 г. к П. А. Вяземскому (см. это
письмо в тексте Записок Пущина, стр. 80
и сл.).
Все обстоятельства высылки поэта из Одессы разъяснены в обширной литературе по этому вопросу (см. А. С. Пушкин,
Письма, ред.
и примеч.
Я подсел к нему
и спрашиваю: не имеет ли он каких-нибудь поручений к Пушкину, потому что я в генваре [Такое начертание слова «январь» — во всех
письмах Пущина.] буду у него.
Поводом к этой переписке, без сомнения, было перехваченное на почте
письмо Пушкина, но кому именно писанное — мне неизвестно; хотя об этом
письме Нессельроде
и не упоминает, а просто пишет, что по дошедшим до императора сведениям о поведении
и образе жизни Пушкина в Одессе его величество находит, что пребывание в этом шумном городе для молодого человека во многих отношениях вредно,
и потому поручает спросить его мнение на этот счет.
[В таком же виде
письмо (1-я половина марта 1824 г.) печатается в «
Письмах» Пушкина (т. I, 1926); мелкие, буквенные неточности исправлены по указанному изданию (стр. 74
и сл.).
Вот они…» Пущин выписал полностью названное стихотворение (см. А.
И. Одоевский, Полное собрание стихотворений
и писем, ред.
В этом
письме указано, что М.
И. Пущин прислал брату пушкинский автограф стихотворения «Мой первый друг» в 1843 г.
Но после опубликования в 1938 г.
письма М.
И. Пущина к брату от 22 апреля (4 мая) 1857 г. стало известно, что портфель был передан Вяземскому только в 1841 г.
В связи с публикуемыми в настоящем издании
письмами Пущина от 12 сентября
и 7 ноября 1841 г. к Н. Д. Фонвизиной (№ 70
и 71) приходится поставить вопрос: только ли упомянутые выше два стихотворения были посланы Пущиным через Ершова?
В
письме от 7 ноября он спрашивал Наталью Дмитриевну, пошлет ли Ершов стихи, о которых говорилось в предыдущих
письмах (№ 70
и 71).
В своеобразной нашей тюрьме я следил с любовью за постепенным литературным развитием Пушкина; мы наслаждались всеми его произведениями, являющимися в свет, получая почти все повременные журналы. В
письмах родных
и Энгельгардта, умевшего найти меня
и за Байкалом, я не раз имел о нем некоторые сведения. Бывший наш директор прислал мне его стихи «19 октября 1827 года...
Прилагаю переписку, которая свидетельствует о всей черноте этого дела. [В Приложении Пущин поместил полученные Пушкиным анонимные пасквили, приведшие поэта к роковой дуэли,
и несколько
писем, связанных с последней (почти все — на французском языке; их русский перевод — в «Записках» Пущина о Пушкине, изд. Гослитиздата, 1934
и 1937). Здесь не приводятся, так как не находятся в прямой связи с воспоминаниями Пущина о великом поэте
и не разъясняют историю дуэли.]
Если тебе будет время, пусти грамотку ко мне прежде твоего выезда из Оренбурга…; по моему расчету это
письмо тебя должно непременно там найти. Прощай! Будь здоров
и счастлив.
В начале декабря непременно буду — в
письме невозможно всего сказать: откровенно признаюсь тебе, что твое удаление из Петербурга для меня больше, чем когда-нибудь горестно… Я должен буду соображаться с твоими действиями
и увидеть, что необходимость заставит предпринять…
[Написано на случай, если
письмо попадет в руки фельдъегеря Желдыбина, везшего Пущина
и других декабристов в Сибирь.
Сегодня мы нагнали Якушкина,
и он просил, чтоб вы им при случае сказали по получении сего
письма, что он здоров, с помощью божьей спокоен. Вообрази, что они, несмотря на все неприятные встречи, живут в Ярославле
и снабжают всем, что нужно. Я истинно ее руку расцеловал в эту дверь… Я видел в ней сестру,
и это впечатление надолго оставило во мне сладостное воспоминание, — благодарите их.
Ma chère Catherine, [Часть
письма — обращение к сестре, Е.
И. Набоковой, — в подлиннике (весь этот абзац
и первая фраза следующего) по-французски] бодритесь, простите мне те печали, которые я причиняю вам. Если вы меня любите, вспоминайте обо мне без слез, но думая о тех приятных минутах, которые мы переживали. Что касается меня, то я надеюсь с помощью божьей перенести все, что меня ожидает. Только о вас я беспокоюсь, потому что вы страдаете из-за меня.
Annette! Кто меня поддерживает? Я в Шлиссельбурге сам не свой был, когда получал
письмо твое не в субботу, а в воскресенье, — теперь вот слишком год ни строки,
и я, благодаря бога, спокоен, слезно молюсь за вас. Это каше свидание. У Плуталова после смерти нашли вашу записку, но я ее не видал, не знаю, получили ли вы ту, которую он взял от меня
и обещал вам показать.
Извините, я почти готов не посылать этого маранного
письма — не знаю, как вы прочтете, но во уважение каторжного моего состояния прошу без церемонии читать
и также не сердиться, если впредь получите что-нибудь подобное. К сожалению, не везде мог я иметь перо, которое теперь попало в руки.
На днях получил доброе
письмо ваше от 8-го генваря, почтенный, дорогой мой друг Егор Антонович! Оно истинно меня утешило
и как будто перенесло к вам, где бывал так счастлив. Спасибо вам за подробный отчет о вашем житье-бытье. Поцелуйте добрую мою М. Я.
и всех ваших домашних: их воспоминание обо мне очень дорого для меня; от души всех благодарю.
Может быть, это мечта, но мечта для меня утешительная сладостная. Объяснений между нами не нужно: я пойму, если вы пришлете мне какую-нибудь книгу
и скажете в
письме, что она вам нравится, — тогда я прямо за перо с некоторыми добрыми друзьями
и спечем вам пирог. Но — увы! — когда еще этот листок до вас долетит
и когда получу ответ? Мильон верст!
Человек — странное существо; мне бы хотелось еще от вас получить, или, лучше сказать, получать,
письма, — это первое совершенно меня опять взволновало. Скажите что-нибудь о наших чугунниках, [Чугунники — лицеисты 1-го курса, которым Энгельгардт роздал в 1817 г. чугунные кольца в знак прочности их союза.] об иных я кой-что знаю из газет
и по
письмам сестер, но этого для меня как-то мало. Вообразите, что от Мясоедова получил год тому назад
письмо, — признаюсь, никогда не ожидал, но тем не менее был очень рад.
С удовольствием исполняю поручение Ивана Ивановича, который просит меня передать вам чувства, возбужденные в нем последним вашим
письмом, начатым на Уральском хребте
и оконченным в Петербурге…
В первом вашем
письме вы изложили весь ваш быт
и сделали его как бы вновь причастным семейному вашему кругу. К сожалению, он не может нам дать того же отчета — жизнь его бездейственная, однообразная! Живет потому, что провидению угодно, чтоб он жил; без сего убеждения с трудом бы понял, к чему ведет теперешнее его существование. Впрочем, не огорчайтесь: человек, когда это нужно, находит в себе те силы, которые
и не подозревал; он собственным опытом убедился в сей истине
и благодарит бега.
В
письме вашем от 28 сентября, которое получено братцом вашим в самый Екатеринин день, вы между прочим просите кого-нибудь из нас описать вам новое наше жилище. По поручению Ивана Ивановича с удовольствием исполняю ваше желание, любезнейшая Анна Ивановна,
и постараюсь, сколько могу, дать вам ясное понятие о столь занимательной для вас тюрьме.
Вместе с моим
письмом вы получите 6 видов:они вас познакомят с местами, где был
и где теперь живет преданный вам человек.
В единообразной его жизни нет происшествий: дружба некоторых из его товарищей, попечения родных, ваши
письма много-много доставляют ему приятных минут
и заставляют иногда, не заглядывая вдаль, наслаждаться настоящим.
Вы им скажите, что Ив. Ив., несмотря на отдаление, мысленно в вашем кругу: он убежден, что, не дожидаясь этого
письма, вы уверили всех, что он как бы слышит ваши беседы этого дня
и что они находят верный отголосок в его сердце.
Еще раз обнимает он вас
и надеется, что вы на досуге порадуете его
письмом, которое для него всегда желанный гость…
Не понимаю, откуда ваша уверенность
и ожидание собственноручных моих
писем.
Признаюсь, она не совсем согласна с теперешним способом наших сообщений; но, проникнутый последним вашим
письмом, я хочу вызвать
и из памятной мне старины.
О Пушкине давно я глубоко погрустил; в «Современнике» прочел
письмо Жуковского; это не помешало мне
и теперь не раз вздохнуть о нем, читая Спасского
и Даля.
[
Письма В. А. Жуковского,
И. Т. Спасского, В.
И. Даля о кончине А. С. Пушкина были тогда широко распространены (а копиях) по России; последние два приводятся в сборниках воспоминаний о Пушкине, изданных Гослитиздатом (1936
и 1950).]
В день воспоминаний лицейских я получил
письмо твое от 8 апреля, любезный друг Малиновский; ты, верно, не забыл 9 июня [9 июня — день окончания выпускных экзаменов для лицеистов 1-го выпуска, в 1817 г.]
и, глядя на чугунное кольцо, которому минуло 21 год, мысленно соединился со всеми товарищами, друзьями нашей юности.
Сделать ты должен это сам: стоит только тебе написать
письмо к генерал-губернатору,
и перевод последует без малейшего затруднения.
Вообрази, любезный Оболенский, что до сих пор еще не писал домой — голова кругом,
и ждал, что им сказать насчет места моего поселения. Здесь нашел
письмо ото всех Малиновских; пишут, что Розенберг у них пробыл пять дней
и встретился там с семейством Розена…
Надобно твердо быть уверенным в испытанном вашем снисхождении
и бесконечной доброте, что так непринужденно
и небрежно болтать с вами: по-моему, это необходимое условие — иначе посылаешь сочинение, а не
письмо.
Не стану благодарить тебя за снисходительную твою дружбу ко мне: она нас утешила обоих
и будет утешать в разлуке неизбежной; мы чувствами соединим твой восток с моим западом
и станем как можно чаще навещать друг друга
письмами.
Премилое получил
письмо от почтенного моего Егора Антоновича; жалею, что не могу тебе дать прочесть. На листе виньетка, изображающая Лицей
и дом директорский с садом. Мильон воспоминаний при виде этих мест! — С будущей почтой поговорю с ним. До сих пор не писал еще к Розену
и не отвечал Елизавете Петровне.
Пожалуйста, почтенный Иван Дмитриевич, будьте довольны неудовлетворительным моим листком — на первый раз. Делайте мне вопросы,
и я разговорюсь, как бывало прежде, повеселее. С востока нашего ничего не знаю с тех пор, как уехал, — это тяжело: они ждут моих
писем. Один Оболенский из уединенной Етанцы писал мне от сентября. В Верхнеудинске я в последний раз пожал ему руку; горькая слеза навернулась, хотелось бы как-нибудь с ним быть вместе.
Скоро ли к вам дойдут мои несвязные строки? Скоро ли от вас что-нибудь услышу? Говорите мне про себя, про наших, если что знаете из
писем. Нетерпеливо жду вашего доброго
письма. Приветствуйте за меня Матвея Ивановича. Обоим вам желаю всего приятного
и утешительного.
Это расположение отзывается
и в
письмах: пишу к родным по обыкновению, но не так, как бы хотелось,
и им это прискорбно…
Второе твое
письмо получил я у них, за два дня до кончины незабвенной подруги нашего изгнания. Извини, что тотчас тебе не отвечал — право, не соберу мыслей,
и теперь еще в разброде, как ты можешь заметить. Одно время должно все излечивать — будем когда-нибудь
и здоровы
и спокойны.
Наконец, любезный друг, я получил
письма от Марьи Николаевны. Давно мне недоставало этого утешения. Она обещает писать часто. Ты, верно, с Трубецкими в переписке; следовательно, странно бы мне рассказывать отсюда, что делается в соседстве твоем. Меня порадовало известие, что Сутгова матушка к нему начала снова писать попрежнему
и обеспечила их будущность; это я узнал вчера из
письма Марьи Казимировны — невольно тебе сообщаю старую весть, может быть, давно уже известную.
Наконец, получил я
письма из окрестностей Иркутска: Марья Николаевна первая подала голос. Александр женился 12 ноября
и счастлив, как обыкновенно молодой супруг в первое время. Особенно мне приятно было узнать, что матушка Сутгова опять в прежних с ним сношениях; со времени его женитьбы она перестала к нему писать —
и это сильно его огорчало. — Бедный Сосинович умер от апоплексического удара в октябре месяце. Прощайте.
Я объяснил со смехом пополам, послал нашу рыбу в Тобольск. Между тем, шутя, пересказал этот необыкновенный случай в
письме к сестре. Пусть читают в канцелярии
и покажут губернатору, что он не имеет права возвращать
писем. Формально дела заводить не стоит…