Неточные совпадения
Измайлов до того был в заблуждении, что, благодаря меня за переводы, просил сообщить ему для его журнала известия о петербургском театре: он был уверен, что я живу в Петербурге
и непременно театрал, между тем как я сидел
еще на лицейской скамье.
Когда при рассуждениях конференции о выпуске представлена была директору Энгельгардту черная эта книга, где мы трое только
и были записаны, он ужаснулся
и стал доказывать своим сочленам, что мудрено допустить, чтобы давнишняя шалость, за которую тогда же было взыскано, могла бы
еще иметь влияние
и на будущность после выпуска.
Пушкин охотнее всех других классов занимался в классе Куницына,
и то совершенно по-своему: уроков никогда не повторял, мало что записывал, а чтобы переписывать тетради профессоров (печатных руководств тогда
еще не существовало), у него
и в обычае не было: все делалось а livre ouvert.
При этом возгласе публика забывает поэта, стихи его, бросается на бедного метромана, который, растаявши под влиянием поэзии Пушкина, приходит в совершенное одурение от неожиданной эпиграммы
и нашего дикого натиска. Добрая душа был этот Кюхель! Опомнившись, просит он Пушкина
еще раз прочесть, потому что
и тогда уже плохо слышал одним ухом, испорченным золотухой.
Мы с ним постоянно были в дружбе, хотя в иных случаях розно смотрели на людей
и вещи; откровенно сообщая друг другу противоречащие наши воззрения, [В рукописи после этого густо зачеркнуто несколько строк; в этом абзаце зачеркнуто
еще несколько отдельных строк.] мы все-таки умели их сгармонировать
и оставались в постоянном согласии.
[Весь следующий абзац
и часть второго («Было
еще другого рода… верховая езда») не могли появиться в 1859 г. в печати по цензурным условиям; выброшены были также куплеты о Левашове.]
Еще в лицейском мундире я был частым гостем артели, которую тогда составляли Муравьевы (Александр
и Михайло), Бурцов, Павел Колошин
и Семенов.
Проезжай Пушкин сутками позже до поворота на Екатеринославль, я встретил бы его дорогой,
и как отрадно было бы обнять его в такую минуту! Видно, нам суждено было только один раз
еще повидаться,
и то не прежде 1825 года.
Мы
еще чокнулись стаканами, но грустно пилось: как будто чувствовалось, что последний раз вместе пьем,
и пьем на вечную разлуку!
Колошин все
еще в Варшаве
и, кажется, останется в отлучке больше положенного сроку, ибо царь…правляется на со… кор.
Черевин, бедный, все
еще нехорош — ждет денег от Семенова, а тот до сих пор ни слова к нему не пишет… N-ские очень милы в своем роде, мы иногда собираемся
и вспоминаем старину при звуках гитары с волшебным пением Яковлева, который все-таки не умеет себя представить.
С каким восхищением я пустился в дорогу, которая, удаляя от вас, сближает. Мои товарищи Поджио
и Муханов. Мы выехали 12 октября,
и этот день для меня была
еще другая радость — я узнал от фельдъегеря, что Михайло произведен в офицеры.
Еще тут же я узнал, что некто Медокс,который 18-ти лет посажен был в Шлиссельбургскую крепость
и сидел там 14 лет, теперь в Вятке живет на свободе.
Может быть, это мечта, но мечта для меня утешительная сладостная. Объяснений между нами не нужно: я пойму, если вы пришлете мне какую-нибудь книгу
и скажете в письме, что она вам нравится, — тогда я прямо за перо с некоторыми добрыми друзьями
и спечем вам пирог. Но — увы! — когда
еще этот листок до вас долетит
и когда получу ответ? Мильон верст!
Человек — странное существо; мне бы хотелось
еще от вас получить, или, лучше сказать, получать, письма, — это первое совершенно меня опять взволновало. Скажите что-нибудь о наших чугунниках, [Чугунники — лицеисты 1-го курса, которым Энгельгардт роздал в 1817 г. чугунные кольца в знак прочности их союза.] об иных я кой-что знаю из газет
и по письмам сестер, но этого для меня как-то мало. Вообразите, что от Мясоедова получил год тому назад письмо, — признаюсь, никогда не ожидал, но тем не менее был очень рад.
Еще раз обнимает он вас
и надеется, что вы на досуге порадуете его письмом, которое для него всегда желанный гость…
Как водится, 19 октября я был с вами, только
еще не знаю, где
и кто из наших вас окружал.
Вообрази, любезный Оболенский, что до сих пор
еще не писал домой — голова кругом,
и ждал, что им сказать насчет места моего поселения. Здесь нашел письмо ото всех Малиновских; пишут, что Розенберг у них пробыл пять дней
и встретился там с семейством Розена…
Спасибо, что ты дал двести рублей, без них я бы пропал; да теперь
еще не знаю, как устроюсь: покупаю казанскую телегу,
и немного останется капитала — разве пока здесь подойдут капиталы срочные.
Забыл было сказать тебе адрес Розена: близ Ревеля мыза Ментак.К нему
еще не писал. В беспорядке поговорил только со всеми родными поодиночке
и точно не могу
еще прийти в должный порядок. Столько впечатлений в последний месяц, что нет возможности успокоиться душою. Сейчас писал к Annette
и поговорил ей о тебе; решись к ней написать, ты ее порадуешь истинно.
Поехал дальше. Давыдовых перегнал близ Нижне-удинска, в Красноярске не дождался. Они с детьми медленно ехали, а я, несмотря на грязь, дождь
и снег иногда, все подвигался на тряской своей колеснице. Митьков, живший своим домом, хозяином совершенным — все по часам
и все в порядке. Кормил нас обедом — все время мы были почти неразлучны, я останавливался у Спиридова, он
еще не совсем устроился, но надеется, что ему в Красноярске будет хорошо. В беседах наших мы все возвращались к прошедшему…
В Омске дружеское свидание со Степаном Михайловичем. После ужасной, бесконечной разлуки не было конца разговорам, — он теперь занимает хорошее место, но трудно ему, бедному, бороться со злом, которого, на земле очень, очень много. Непременно просил дружески обнять тебя: он почти не переменился, та же спокойная, веселая наружность; кой-где проглядывает белый волос, но вид
еще молод. Жалуется на прежние свои недуги, а я его уверяю, что он совершенно здоров. Трудится сколько может
и чрезвычайно полезен.
Приехавши ночью, я не хотел будить женатых людей — здешних наших товарищей. Остановился на отводной квартире. Ты должен знать, что
и Басаргин с августа месяца семьянин: женился на девушке 18 лет — Марье Алексеевне Мавриной, дочери служившего здесь офицера инвалидной команды. Та самая, о которой нам
еще в Петровском говорили. Она его любит, уважает, а он надеется сделать счастие молодой своей жены…
Премилое получил письмо от почтенного моего Егора Антоновича; жалею, что не могу тебе дать прочесть. На листе виньетка, изображающая Лицей
и дом директорский с садом. Мильон воспоминаний при виде этих мест! — С будущей почтой поговорю с ним. До сих пор не писал
еще к Розену
и не отвечал Елизавете Петровне.
Трудно высказать тебе состояние теперешнее моей души: многого мне недостает
и все
еще как-то не клеится.
До сих пор
еще не основался на зиму — хожу, смотрю,
и везде не то, чего бы хотелось без больших прихотей: от них я давно отвык,
и, верно, не теперь начинать к ним привыкать.
Второе твое письмо получил я у них, за два дня до кончины незабвенной подруги нашего изгнания. Извини, что тотчас тебе не отвечал — право, не соберу мыслей,
и теперь
еще в разброде, как ты можешь заметить. Одно время должно все излечивать — будем когда-нибудь
и здоровы
и спокойны.
Я видел вас с парома на последнем перевозе, как вы подъезжали к станции,
и не имел никакой возможности
еще раз обнять вас на разлуку.
Мне
еще теперь жаль, что вы так хлопотали догнать меня
и заботились о пирогах, до которых мне никакой не было нужды.
Грустно, что она нас покинула; ее кончина, как вы можете себе представить, сильно поразила нас — до сих пор не могу привыкнуть к этой мысли: воспоминание об ней на каждом шагу; оно
еще более набрасывает мрачную тень на все предметы, которые здесь
и без того не слишком веселы.
Ивашеву присылают «Revue Etrangère»
и обещают
еще что-то.
Мы часто здесь бываем вместе — это единственное мое общество, которое умножается
еще тремя поляками, довольно скучными
и пустыми людьми. Поклонитесь Фохту, когда он перестанет на вас дуться. Кончились страдания бедного нашего Краснокутского — я думаю, он решился умереть, чтоб избавиться от попечения Ивана Федоровича.
Посылаю вам записки Andryane — вы
и Наталья Дмитриевна прочтете с наслаждением эту книгу — кажется, их у вас не было. Если успеете — с Кудашевым возвратите, — я хочу их
еще послать в другие места. Бобрищев-Пушкин, верно, также охотно их пробежит.
Меньшая ее сестричка Верочка преуморительная пышка, не говорит
еще, не ходит, но жестами
и ползком все выражает
и всюду пробирается.
Извините меня пред добрым Бобрищевым-Пушкиным, что я сегодня не пишу к нему особо: он уверен, что я вполне чувствую
и ценю его дружеское участие, не будет на меня сердиться, что я по вторичному его настоянию не начинаю
еще предлагаемого курса лечения.
Annette советует мне перепроситься в Ялуторовск, но я
еще не решаюсь в ожидании Оболенского
и по некоторой привычке, которую ко мне сделали в семье Ивашева. Без меня у них будет очень пусто — они неохотно меня отпускают в Тобольск, хотя мне кажется, что я очень плохой нынче собеседник. В Ялуторовске мне было бы лучше, с Якушкиным мы бы спорили
и мирились. Там
и климат лучше, а особенно соблазнительно, что возле самого города есть роща, между тем как здесь далеко ходить до тени дерева…
Много бы хотелось с тобой болтать, но
еще есть другие ответы к почте. Прощай, любезный друг. Ставь номера на письмах, пока не будем в одном номере. Право, тоска, когда не все получаешь, чего хочется. Крепко обнимаю тебя. Найди смысл, если есть пропуски в моей рукописи. Не перечитываю — за меня кто-нибудь ее прочтет, пока до тебя дойдет. Будь здоров
и душой
и телом…
Мне ужасно досадно, что у бедной женщины отнимают единственное ее богатство,
и по этому случаю
еще больше жалею, что не застал в Ялуторовске К. К. Надеюсь, что вы теперь получили подробные известия от Якушкина.
Страдал он жестоко в последнее время,
и я нисколько
еще не уверен, чтоб он был теперь жив.
Ты меня смешишь желанием непременно сыграть мою свадьбу. Нет! любезный друг. Кажется, не доставлю тебе этого удовольствия. Не забудь, что мне 4 мая стукнуло 43 года. Правда, что я
еще молодой жених в сравнении с Александром Лукичом; но предоставляю ему право быть счастливым
и за себя
и за меня. Ты мне ни слова не говоришь об этой оригинальной женитьбе. Все кажется, что одного твоего письма я не получил…
Мне приятно расспросить его о многих старых приятелях
и лицейских товарищах, а
еще лучше, что он в Петербурге увидит моих родных.
…Наш триумвират, несколько вам знакомый, совершенно сибирская проза нараспев. Признаюсь, издали мне эта компания казалась сноснее, а как вижу ближе, то никак бы не хотел ими командовать. Надобно иметь большую храбрость или большое упрямство, чтобы тут находить счастие. Впрочем, я этим
еще более убеждаюсь в ничтожестве сибирских супружеств. [Речь идет о Басаргине, его жене
и ее матери.]
Петю Ивашева записали в гильдию. Опекун их Головинский уже с ними; он вышел в отставку,
и соединились с сиротками. От Марьи Петровны довольно часто получаем письма. Она
и все малютки здоровы.
Еще вас обнимаю.
Вы уже знаете печальную, тяжелую весть из Иркутска. Сию минуту принесли мне письмо Волконского, который описывает кончину Никиты Муравьева
и говорит, что с тою же почтою пишет к вам. Тяжело будет вам услышать это горе. Писать не умею теперь. Говорить бы
еще мог, а лучше бы всего вместе помолчать
и подумать.
Пиши ко мне, когда будешь иметь досуг: общая наша потеря не должна нас разлучить, напротив,
еще более сблизить. Эти чувства утешат нас,
и если Марья нас видит, то они
и ее порадуют. Вместе с твоим письмом я получил письмо от Annette, она горюет
и передает мне те известия, что от вас получила в Твери.
Между тем
и это все прошло,
и, кажется, есть
еще запас на то, что предстоит впереди.
Малютка наша Аннушка мешает иногда нашим занятиям, но приятно
и с ней повозиться. Ей скоро три года. Понятливая, не глупая девочка. Со временем, если бог даст ей
и нам здоровья, возня с ней будет
еще разнообразнее
и занимательнее.
Все, что остается, — это какая-то монументальная жизнь; приходят, спрашивают
и рассматривают, как предание
еще живое чего-то понятного для немногих.
Прошли
еще две недели, а листки все в моем бюваре.Не знаю, когда они до вас доберутся. Сегодня получил письма, посланные с Бибиковым. Его самого не удалось увидеть; он проехал из Тюмени на Тобольск. Видно, он с вами не видался: от вас нет ни строчки. А я все надеялся, что этот молодой союзник вас отыщет
и поговорит с вами о здешнем нашем быте. Муравьев, мой товарищ, его дядя,
и он уже несколько раз навещал наш Ялуторовск.
Начались сибирские наши жары, которые вроде тропических. Моя нога их не любит; я принужден был бросить кровь
и несколько дней прикладывать лед. Это замедляет деятельность; надобно, впрочем, платить дань своему возрасту
и благодарить бога, что свежа голова. Беда, как она начнет прихрамывать; а с ногой
еще можно поправиться.