В это
время девушка заметила, что Александр смотрит на нее, покраснела и отступила назад. Старик, по-видимому ее отец, поклонился Адуеву. Адуев угрюмо отвечал на поклон, бросил удочку и сел шагах в десяти оттуда на скамью под деревом.
Бабушка внутренне сокрушалась, что ее Тася возьмет да и скажет иногда словечко, какого в ее
время девушке немыслимо было выговорить вслух… Или вот такую поговорку о тараканах… Но как тут быть? Кто ее воспитывал? И учили-то с грехом пополам… Слава Богу, головка-то у ней светлая… А что ее ждет? Куда идти, когда все рухнет?
— Да это правда, князь; в наше время, — продолжала Вера (упоминая о нашем времени, как вообще любят упоминать ограниченные люди, полагающие, что они нашли и оценили особенности нашего времени и что свойства людей изменяются со временем), в наше
время девушка имеет столько свободы, что le plaisir d’être courtisée [удовольствие быть замеченною] часто заглушает в ней истинное чувство.
«Давно-давно, когда мусульмане бросились в Гори и предприняли ужаснейшую резню в его улицах, несколько христианских девушек-грузинок заперлись в крепости в одной из башен. Храбрая и предприимчивая грузинка Тамара Бербуджи вошла последней в башню и остановилась у закрытой двери с острым кинжалом в руках. Дверь была очень узка и могла пропустить только по одному турку. Через несколько
времени девушки услышали, что их осаждают. Дверь задрожала под ударами турецких ятаганов.
Неточные совпадения
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так что
девушка бросилась в слезы, рыдала и не могла понять ни одного слова; швейцару дан был строжайший приказ не принимать ни в какое
время и ни под каким видом Чичикова.
И еще больше любила бы вас, если б имела
время», — отвечал взгляд неизвестной
девушки.
В то
время как Левин выходил в одну дверь, он слышал, как в другую входила
девушка. Он остановился у двери и слышал, как Кити отдавала подробные приказания
девушке и сама с нею стала передвигать кровать.
— Да, но что же делать
девушке, у которой нет семьи? — вступился Степан Аркадьич, вспоминая о Чибисовой, которую он всё
время имел в виду, сочувствуя Песцову и поддерживая его.
В церкви была вся Москва, родные и знакомые. И во
время обряда обручения, в блестящем освещении церкви, в кругу разряженных женщин,
девушек и мужчин в белых галстуках, фраках и мундирах, не переставал прилично тихий говор, который преимущественно затевали мужчины, между тем как женщины были поглощены наблюдением всех подробностей столь всегда затрогивающего их священнодействия.