Неточные совпадения
Савельичу,
за трезвое поведение пожалованному
мне в дядьки.
Я решился сделать из нее змей и, пользуясь сном Бопре, принялся
за работу.
— Что
за вздор! — отвечал батюшка нахмурясь. — К какой стати стану
я писать к князю Б.?
Служба, о которой
за минуту думал
я с таким восторгом, показалась
мне тяжким несчастьем.
Матушка в слезах наказывала
мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть
за дитятей.
Зурин пил много и потчевал и
меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал
мне армейские анекдоты, от которых
я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями.
Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть!»
Я совершенно был убежден и с большим прилежанием принялся
за учение.
Что прикажете? День
я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно
мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола,
я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез
меня в трактир.
Мне было стыдно.
Я отвернулся и сказал ему: «Поди вон, Савельич;
я чаю не хочу». Но Савельича мудрено было унять, когда, бывало, примется
за проповедь. «Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что не годен… Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»
Савельич поглядел на
меня с глубокой горестью и пошел
за моим долгом.
Мне было жаль бедного старика; но
я хотел вырваться на волю и доказать, что уж
я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти
меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал
я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.
Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва
за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил
мне, что облачко предвещало буран.
Пораженный страхом,
я иду
за нею в спальню.
Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и бодрый. Савельич внес
за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался
мне нужен. Хозяин пошел хлопотать.
«Молчи, дядя, — возразил мой бродяга, — будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор
за спину: лесничий ходит. Ваше благородие!
за ваше здоровье!» — При сих словах он взял стакан, перекрестился и выпил одним духом. Потом поклонился
мне и воротился на полати.
Я позвал вожатого, благодарил
за оказанную помочь и велел Савельичу дать ему полтину на водку.
Строгая немецкая экономия царствовала
за его столом, и
я думаю, что страх видеть иногда лишнего гостя
за своею холостою трапезою был отчасти причиною поспешного удаления моего в гарнизон.
Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым
за всякую безделицу сажать
меня под арест на хлеб и на воду.
Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился было к кривому старичку, принимая его
за коменданта; но хозяйка перебила затверженную
мною речь.
Я догадался, что это был офицер, выписанный из гвардии
за поединок.
Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт. Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого росту, в колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас, он к нам подошел, сказал
мне несколько ласковых слов и стал опять командовать. Мы остановились было смотреть на учение; но он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть вслед
за нами. «А здесь, — прибавил он, — нечего вам смотреть».
Мы встали из-за стола. Капитан с капитаншею отправились спать; а
я пошел к Швабрину, с которым и провел целый вечер.
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали
меня.
Я остался при своем намерении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич, — делайте, как разумеете. Да зачем же
мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что
за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил
я под шведа и под турку: всего насмотрелся».
На другой день в назначенное время
я стоял уже
за скирдами, ожидая моего противника. Вскоре и он явился. «Нас могут застать, — сказал он
мне, — надобно поспешить». Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги. В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять инвалидов. Он потребовал нас к коменданту. Мы повиновались с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед
за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию.
— Да так… он такой насмешник!
Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень
мне противен; а странно: ни
за что б
я не хотела, чтоб и
я ему так же не нравилась. Это
меня беспокоило бы страх.
— Потому что он
за меня сватался.
«Зачем откладывать? — сказал
мне Швабрин, —
за нами не смотрят.
Все семейство коменданта
за мною ухаживало.
Разумеется, при первом удобном случае
я принялся
за прерванное объяснение, и Марья Ивановна выслушала
меня терпеливее.
Я стал просить
за Швабрина, и добрый комендант, с согласия своей супруги, решился его освободить.
Но он, казалось, обо
мне не слишком заботился; а Иван Кузмич не почел
за нужное рапортовать о моем поединке.
Делать нечего, Петр Андреич; будьте хоть вы счастливы…» — «Этому не бывать! — вскричал
я, схватив ее
за руку, — ты
меня любишь;
я готов на все.
Они нас благословят; мы обвенчаемся… а там, со временем,
я уверен, мы умолим отца моего; матушка будет
за нас; он
меня простит…» — «Нет, Петр Андреич, — отвечала Маша, —
я не выйду
за тебя без благословения твоих родителей.
Василиса Егоровна сначала
за то
мне пеняла; но, видя мое упрямство, оставила
меня в покое.
«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша, — ты, знать, хочешь собрать совещание да без
меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих, [Да лих (устар.) — да нет уж.] не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже все знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она, — не тебе бы хитрить; посылай-ка
за офицерами».
Неожиданная весть сильно
меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был
мне знаком: месяца
за два перед тем проезжал он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти. С часу на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева. Участь Марьи Ивановны живо представилась
мне, и сердце у
меня так и замерло.
Но
я нарочно забыл свою шпагу и воротился
за нею:
я предчувствовал, что застану Марью Ивановну одну.
Ребята! вперед, на вылазку,
за мною!»
Комендант, Иван Игнатьич и
я мигом очутились
за крепостным валом; но обробелый гарнизон не тронулся.
Отпусти его;
за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради вели повесить хоть
меня старика!» Пугачев дал знак, и
меня тотчас развязали и оставили.
«Батюшка Петр Андреич! — шептал Савельич, стоя
за мною и толкая
меня.
Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и песни… Пугачев пировал с своими товарищами. Палаша прибежала туда же
за мною.
Я подослал ее вызвать тихонько Акулину Памфиловну. Через минуту попадья вышла ко
мне в сени с пустым штофом в руках.
— Лежит, моя голубушка, у
меня на кровати, там
за перегородкою, — отвечала попадья.
А как сказала
я про больную племянницу, так он, веришь ли, так взглянул на
меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и
за то.
Необыкновенная картина
мне представилась:
за столом, накрытым скатертью и установленным штофами и стаканами, Пугачев и человек десять казацких старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными рожами и блистающими глазами.
Гости выпили еще по стакану, встали из-за стола и простились с Пугачевым.
Я хотел
за ними последовать, но Пугачев сказал
мне: «Сиди;
я хочу с тобою переговорить». — Мы остались глаз на глаз.
Ты крепко передо
мною виноват, — продолжал он, — но
я помиловал тебя
за твою добродетель,
за то, что ты оказал
мне услугу, когда принужден
я был скрываться от своих недругов.
Я пришел к себе на квартиру и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. «Слава тебе, владыко! — сказал он перекрестившись. — Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят.
Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа
за пазушкой».
— Что
за вранье? — прервал Пугачев. — Какое
мне дело до погребцов и до штанов с манжетами?
Признаюсь,
я перепугался
за бедного моего дядьку.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; //
За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло:
за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.