Неточные совпадения
Савельичу,
за трезвое поведение пожалованному
мне в дядьки.
Я решился сделать из нее змей и, пользуясь сном Бопре, принялся
за работу.
— Что
за вздор! — отвечал батюшка нахмурясь. — К какой стати стану
я писать к князю Б.?
Служба, о которой
за минуту думал
я с таким восторгом, показалась
мне тяжким несчастьем.
Матушка в слезах наказывала
мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть
за дитятей.
Зурин пил много и потчевал и
меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал
мне армейские анекдоты, от которых
я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями.
Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть!»
Я совершенно был убежден и с большим прилежанием принялся
за учение.
Что прикажете? День
я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно
мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола,
я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез
меня в трактир.
Мне было стыдно.
Я отвернулся и сказал ему: «Поди вон, Савельич;
я чаю не хочу». Но Савельича мудрено было унять, когда, бывало, примется
за проповедь. «Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что не годен… Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»
Савельич поглядел на
меня с глубокой горестью и пошел
за моим долгом.
Мне было жаль бедного старика; но
я хотел вырваться на волю и доказать, что уж
я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти
меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал
я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.
Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва
за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил
мне, что облачко предвещало буран.
Пораженный страхом,
я иду
за нею в спальню.
Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и бодрый. Савельич внес
за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался
мне нужен. Хозяин пошел хлопотать.
«Молчи, дядя, — возразил мой бродяга, — будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор
за спину: лесничий ходит. Ваше благородие!
за ваше здоровье!» — При сих словах он взял стакан, перекрестился и выпил одним духом. Потом поклонился
мне и воротился на полати.
Я позвал вожатого, благодарил
за оказанную помочь и велел Савельичу дать ему полтину на водку.
Строгая немецкая экономия царствовала
за его столом, и
я думаю, что страх видеть иногда лишнего гостя
за своею холостою трапезою был отчасти причиною поспешного удаления моего в гарнизон.
Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым
за всякую безделицу сажать
меня под арест на хлеб и на воду.
Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился было к кривому старичку, принимая его
за коменданта; но хозяйка перебила затверженную
мною речь.
Я догадался, что это был офицер, выписанный из гвардии
за поединок.
Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт. Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого росту, в колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас, он к нам подошел, сказал
мне несколько ласковых слов и стал опять командовать. Мы остановились было смотреть на учение; но он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть вслед
за нами. «А здесь, — прибавил он, — нечего вам смотреть».
Мы встали из-за стола. Капитан с капитаншею отправились спать; а
я пошел к Швабрину, с которым и провел целый вечер.
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали
меня.
Я остался при своем намерении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич, — делайте, как разумеете. Да зачем же
мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что
за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил
я под шведа и под турку: всего насмотрелся».
На другой день в назначенное время
я стоял уже
за скирдами, ожидая моего противника. Вскоре и он явился. «Нас могут застать, — сказал он
мне, — надобно поспешить». Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги. В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять инвалидов. Он потребовал нас к коменданту. Мы повиновались с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед
за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию.
— Да так… он такой насмешник!
Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень
мне противен; а странно: ни
за что б
я не хотела, чтоб и
я ему так же не нравилась. Это
меня беспокоило бы страх.
— Потому что он
за меня сватался.
«Зачем откладывать? — сказал
мне Швабрин, —
за нами не смотрят.
Все семейство коменданта
за мною ухаживало.
Разумеется, при первом удобном случае
я принялся
за прерванное объяснение, и Марья Ивановна выслушала
меня терпеливее.
Я стал просить
за Швабрина, и добрый комендант, с согласия своей супруги, решился его освободить.
Но он, казалось, обо
мне не слишком заботился; а Иван Кузмич не почел
за нужное рапортовать о моем поединке.
Делать нечего, Петр Андреич; будьте хоть вы счастливы…» — «Этому не бывать! — вскричал
я, схватив ее
за руку, — ты
меня любишь;
я готов на все.
Они нас благословят; мы обвенчаемся… а там, со временем,
я уверен, мы умолим отца моего; матушка будет
за нас; он
меня простит…» — «Нет, Петр Андреич, — отвечала Маша, —
я не выйду
за тебя без благословения твоих родителей.
Василиса Егоровна сначала
за то
мне пеняла; но, видя мое упрямство, оставила
меня в покое.
«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша, — ты, знать, хочешь собрать совещание да без
меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих, [Да лих (устар.) — да нет уж.] не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже все знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она, — не тебе бы хитрить; посылай-ка
за офицерами».
Неожиданная весть сильно
меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был
мне знаком: месяца
за два перед тем проезжал он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти. С часу на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева. Участь Марьи Ивановны живо представилась
мне, и сердце у
меня так и замерло.
Но
я нарочно забыл свою шпагу и воротился
за нею:
я предчувствовал, что застану Марью Ивановну одну.
Ребята! вперед, на вылазку,
за мною!»
Комендант, Иван Игнатьич и
я мигом очутились
за крепостным валом; но обробелый гарнизон не тронулся.
Отпусти его;
за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради вели повесить хоть
меня старика!» Пугачев дал знак, и
меня тотчас развязали и оставили.
«Батюшка Петр Андреич! — шептал Савельич, стоя
за мною и толкая
меня.
Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и песни… Пугачев пировал с своими товарищами. Палаша прибежала туда же
за мною.
Я подослал ее вызвать тихонько Акулину Памфиловну. Через минуту попадья вышла ко
мне в сени с пустым штофом в руках.
— Лежит, моя голубушка, у
меня на кровати, там
за перегородкою, — отвечала попадья.
А как сказала
я про больную племянницу, так он, веришь ли, так взглянул на
меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и
за то.
Необыкновенная картина
мне представилась:
за столом, накрытым скатертью и установленным штофами и стаканами, Пугачев и человек десять казацких старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными рожами и блистающими глазами.
Гости выпили еще по стакану, встали из-за стола и простились с Пугачевым.
Я хотел
за ними последовать, но Пугачев сказал
мне: «Сиди;
я хочу с тобою переговорить». — Мы остались глаз на глаз.
Ты крепко передо
мною виноват, — продолжал он, — но
я помиловал тебя
за твою добродетель,
за то, что ты оказал
мне услугу, когда принужден
я был скрываться от своих недругов.
Я пришел к себе на квартиру и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. «Слава тебе, владыко! — сказал он перекрестившись. — Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят.
Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа
за пазушкой».
— Что
за вранье? — прервал Пугачев. — Какое
мне дело до погребцов и до штанов с манжетами?
Признаюсь,
я перепугался
за бедного моего дядьку.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет он
мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие,
за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)
Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими:
я, брат, не такого рода! со
мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)
Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как хотите,
я не могу жить без Петербурга.
За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после!
Я не хочу после…
Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал!
Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку;
я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Анна Андреевна. Ну что ты? к чему? зачем? Что
за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет.
Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.