Неточные совпадения
—
Что за вздор! — отвечал батюшка нахмурясь. — К какой стати стану я писать к князю Б.?
Зурин пил много и потчевал и меня, говоря,
что надобно привыкать ко службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями.
Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя,
что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир.
Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: «Поди вон, Савельич; я чаю не хочу». Но Савельича мудрено было унять, когда, бывало, примется
за проповедь. «Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на
что не годен… Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»
Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел
за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать,
что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира. Он явился с известием,
что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.
Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва
за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне,
что облачко предвещало буран.
За то,
что ты же изволил подвезти его к постоялому двору?
Строгая немецкая экономия царствовала
за его столом, и я думаю,
что страх видеть иногда лишнего гостя
за своею холостою трапезою был отчасти причиною поспешного удаления моего в гарнизон.
Я отвечал,
что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился было к кривому старичку, принимая его
за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь.
Я догадался,
что это был офицер, выписанный из гвардии
за поединок.
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня. Я остался при своем намерении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич, — делайте, как разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся,
что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся».
Мы условились драться
за скирдами,
что находились подле крепости, и явиться туда на другой день в седьмом часу утра.
Добро Алексей Иваныч: он
за душегубство и из гвардии выписан, он и в господа бога не верует; а ты-то
что? туда же лезешь?»
— Потому
что он
за меня сватался.
Коли найдешь себе суженую, коли полюбишь другую — бог с тобою, Петр Андреич; а я
за вас обоих…» Тут она заплакала и ушла от меня; я хотел было войти
за нею в комнату, но чувствовал,
что был не в состоянии владеть самим собою, и воротился домой.
— А
что за человек этот Пугачев? — спросила комендантша.
Вскоре все заговорили о Пугачеве. Толки были различны. Комендант послал урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседним селениям и крепостям. Урядник возвратился через два дня и объявил,
что в степи верст
за шестьдесят от крепости видел он множество огней и слышал от башкирцев,
что идет неведомая сила. Впрочем, не мог он сказать ничего положительного, потому
что ехать далее побоялся.
Но я нарочно забыл свою шпагу и воротился
за нею: я предчувствовал,
что застану Марью Ивановну одну.
Уж рассветало. Я летел по улице, как услышал,
что зовут меня. Я остановился. «Куда вы? — сказал Иван Игнатьич, догоняя меня. — Иван Кузмич на валу и послал меня
за вами. Пугач пришел». — «Уехала ли Марья Ивановна?» — спросил я с сердечным трепетом. «Не успела, — отвечал Иван Игнатьич, — дорога в Оренбург отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!»
Комендант обошел свое войско, говоря солдатам: «Ну, детушки, постоим сегодня
за матушку государыню и докажем всему свету,
что мы люди бравые и присяжные!» Солдаты громко изъявили усердие.
— В комендантском, — отвечал казак. — После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно,
что персона знатная:
за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко,
что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные… А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел величиною с пятак, а на другой персона его.
Я
за то тебя, детинушка, пожалую
Середи поля хоромами высокими,
Что двумя ли столбами с перекладиной.
Ты крепко передо мною виноват, — продолжал он, — но я помиловал тебя
за твою добродетель,
за то,
что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов.
Я пришел к себе на квартиру и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. «Слава тебе, владыко! — сказал он перекрестившись. —
Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят. Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа
за пазушкой».
—
Что за вранье? — прервал Пугачев. — Какое мне дело до погребцов и до штанов с манжетами?
Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить
за меня да
за моих ребят
за то,
что ты и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками…
А
что же у тебя побрякивает
за пазухой?
Бессовестный!» — «
Что у меня
за пазухой-то побрякивает? — возразил урядник, нимало не смутясь.
Я надел тулуп и сел верхом, посадив
за собою Савельича. «Вот видишь ли, сударь, — сказал старик, —
что я недаром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча да овчинный тулуп не стоят и половины того,
что они, мошенники, у нас украли, и того,
что ты ему сам изволил пожаловать; да все же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок».
Все мнения оказались противными моему. Все чиновники говорили о ненадежности войск, о неверности удачи, об осторожности и тому подобном. Все полагали,
что благоразумнее оставаться под прикрытием пушек,
за крепкой каменной стеною, нежели на открытом поле испытывать счастие оружия. Наконец генерал, выслушав все мнения, вытряхнул пепел из трубки и произнес следующую речь...
—
Что ты это, сударь? — прервал меня Савельич. — Чтоб я тебя пустил одного! Да этого и во сне не проси. Коли ты уж решился ехать, то я хоть пешком да пойду
за тобой, а тебя не покину. Чтоб я стал без тебя сидеть
за каменной стеною! Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от тебя не отстану.
— Ты видишь, — подхватил старичок, —
что он тебя в глаза обманывает. Все беглецы согласно показывают,
что в Оренбурге голод и мор,
что там едят мертвечину, и то
за честь; а его милость уверяет,
что всего вдоволь. Коли ты Швабрина хочешь повесить, то уж на той же виселице повесь и этого молодца, чтоб никому не было завидно.
— Полно, Наумыч, — сказал он ему. — Тебе бы все душить да резать.
Что ты
за богатырь? Поглядеть, так в
чем душа держится. Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на твоей совести?
— Да ты
что за угодник? — возразил Белобородов. — У тебя-то откуда жалость взялась?
— Спасибо, государь, спасибо, отец родной! — говорил Савельич усаживаясь. — Дай бог тебе сто лет здравствовать
за то,
что меня старика призрил и успокоил. Век
за тебя буду бога молить, а о заячьем тулупе и упоминать уж не стану.
Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась,
что перед нею убийца ее родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств. Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело в комнату втерлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать
за своею барышнею. Пугачев вышел из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.
—
Что, ваше благородие? — сказал смеясь Пугачев. — Выручили красную девицу! Как думаешь, не послать ли
за попом, да не заставить ли его обвенчать племянницу? Пожалуй, я буду посаженым отцом, Швабрин дружкою; [Дрýжка — распорядитель на свадьбе.] закутим, запьем — и ворота запрем!
— Слушай, — продолжал я, видя его доброе расположение. — Как тебя назвать не знаю, да и знать не хочу… Но бог видит,
что жизнию моей рад бы я заплатить тебе
за то,
что ты для меня сделал. Только не требуй того,
что противно чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы ты ни был и
что бы с тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении грешной твоей души…
Я знал,
что отец почтет
за счастие и вменит себе в обязанность принять дочь заслуженного воина, погибшего
за отечество.
Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к майору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: «Вот тебе и государев кум! Из огня да в полымя… Господи владыко!
чем это все кончится?» Кибитка шагом поехала
за нами.
Савельич явился меня раздевать; я объявил ему, чтоб на другой же день готов он был ехать в дорогу с Марьей Ивановной. Он было заупрямился. «
Что ты, сударь? Как же я тебя-то покину? Кто
за тобою будет ходить?
Что скажут родители твои?»
Вдруг Марья Ивановна, тут же сидевшая
за работой, объявила,
что необходимость ее заставляет ехать в Петербург и
что она просит дать ей способ отправиться.
— Неужто, Марья Ивановна, хочешь и ты нас покинуть?» Марья Ивановна отвечала,
что вся будущая судьба ее зависит от этого путешествия,
что она едет искать покровительства и помощи у сильных людей, как дочь человека, пострадавшего
за свою верность.
Она рассказала, в котором часу государыня обыкновенно просыпалась, кушала кофей, прогуливалась; какие вельможи находились в то время при ней;
что изволила она вчерашний день говорить у себя
за столом, кого принимала вечером, — словом, разговор Анны Власьевны стоил нескольких страниц исторических записок и был бы драгоценен для потомства.
Хозяйка побранила ее
за раннюю осеннюю прогулку, вредную, по ее словам, для здоровья молодой девушки. Она принесла самовар и
за чашкою чая только было принялась
за бесконечные рассказы о дворе, как вдруг придворная карета остановилась у крыльца, и камер-лакей [Камер-лакей — придворный слуга.] вошел с объявлением,
что государыня изволит к себе приглашать девицу Миронову.
Императрица сидела
за своим туалетом. Несколько придворных окружали ее и почтительно пропустили Марью Ивановну. Государыня ласково к ней обратилась, и Марья Ивановна узнала в ней ту даму, с которой так откровенно изъяснялась она несколько минут тому назад. Государыня подозвала ее и сказала с улыбкою: «Я рада,
что могла сдержать вам свое слово и исполнить вашу просьбу. Дело ваше кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха. Вот письмо, которое сами потрудитесь отвезти к будущему свекру».