Неточные совпадения
Мысль о скорой разлуке со мною так поразила матушку,
что она уронила ложку
в кастрюльку и слезы потекли по ее лицу. Напротив того, трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии,
что, по мнению моему, было верхом благополучия человеческого.
— Записан! А мне какое дело,
что он записан? Петруша
в Петербург не поедет.
Чему научится он, служа
в Петербурге? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он
в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. [Шаматон (разг., устар.) — гуляка, шалопай, бездельник.] Записан
в гвардии! Где его пашпорт? подай его сюда.
В ту же ночь приехал я
в Симбирск, где должен был пробыть сутки для закупки нужных вещей,
что и было поручено Савельичу.
Я узнал,
что его зовут Иваном Ивановичем Зуриным,
что он ротмистр ** гусарского полку и находится
в Симбирске при приеме рекрут, [Рекрут (устар.) — солдат-новобранец, лицо только
что призванное на военную службу.
В походе, например, придешь
в местечко —
чем прикажешь заняться?
Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам и, после нескольких уроков, предложил мне играть
в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только не играть даром,
что, по его словам, самая скверная привычка.
Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя,
что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола, я чуть держался на ногах;
в полночь Зурин отвез меня
в трактир.
Я подумал,
что если
в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж
в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки, и, взглянув на него гордо, сказал: «Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому
что так мне вздумалось. А тебе советую не умничать и делать то,
что тебе приказывают».
Скажи,
что тебе родители крепко-накрепко заказали не играть, окроме как
в орехи…» — «Полно врать, — прервал я строго, — подавай сюда деньги или я тебя взашеи прогоню».
Я не мог не признаться
в душе,
что поведение мое
в симбирском трактире было глупо, и чувствовал себя виноватым перед Савельичем.
— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять тебя одного
в трактире!
Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел
в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам?
что скажут они, как узнают,
что дитя пьет и играет.
Я увидел
в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне,
что облачко предвещало буран.
«
В самом деле, — сказал я, — почему думаешь ты,
что жило [Жилó (устар.) — жилье.] недалече?» — «А потому,
что ветер оттоле потянул, — отвечал дорожный, — и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко».
Я
в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: «
Что это значит?
Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою. Было так темно,
что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел меня
в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.
«
Что, брат, прозяб?» — «Как не прозябнуть
в одном худеньком армяке!
Был тулуп, да
что греха таить? заложил вечор у целовальника: [Целовальник (устар.) — продавец вина
в питейных домах, кабаках.] мороз показался не велик».
— Да
что наши! — отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. — Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп
в гостях, черти на погосте.
Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора; но после уж догадался,
что дело шло о делах Яицкого войска,
в то время только
что усмиренного после бунта 1772 года.
Что такое «дершать
в ешовых рукавицах»?» — повторил он, обращаясь ко мне.
«Час от часу не легче! — подумал я про себя, — к
чему послужило мне то,
что еще
в утробе матери я был уже гвардии сержантом!
Строгая немецкая экономия царствовала за его столом, и я думаю,
что страх видеть иногда лишнего гостя за своею холостою трапезою был отчасти причиною поспешного удаления моего
в гарнизон.
«А смею спросить, — продолжал он, — зачем изволили вы перейти из гвардии
в гарнизон?» Я отвечал,
что такова была воля начальства.
А ты, мой батюшка, — продолжала она, обращаясь ко мне, — не печалься,
что тебя упекли
в наше захолустье.
— Только слава,
что солдат учишь: ни им служба не дается, ни ты
в ней толку не ведаешь.
Одна беда: Маша; девка на выданье, а какое у ней приданое? частый гребень, да веник, да алтын денег (прости бог!), с
чем в баню сходить.
Незаметным образом я привязался к доброму семейству, даже к Ивану Игнатьичу, кривому гарнизонному поручику, о котором Швабрин выдумал, будто бы он был
в непозволительной связи с Василисой Егоровной,
что не имело и тени правдоподобия; но Швабрин о том не беспокоился.
Ты, узнав мои напасти,
Сжалься, Маша, надо мной;
Зря меня
в сей лютой части
И
что я пленен тобой.
Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал,
что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. «Посмотрим, — сказал он, — сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься
в нежной страсти и
в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?»
— С охотою. Это значит,
что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе
в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег.
Как это вас бог принес? по какому делу, смею спросить?» Я
в коротких словах объяснил ему,
что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом.
— Помилуйте, Петр Андреич!
Что это вы затеяли! Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас
в рыло, а вы его
в ухо,
в другое,
в третье — и разойдитесь; а мы вас уж помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас просверлит? На
что это будет похоже? Кто будет
в дураках, смею спросить?
Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять. «Воля ваша, — сказал он. — Коли уж мне и вмешаться
в это дело, так разве пойти к Ивану Кузмичу да донести ему по долгу службы,
что в фортеции умышляется злодействие, противное казенному интересу: не благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры…»
Мысль,
что, может быть, вижу ее
в последний раз, придавала ей
в моих глазах что-то трогательное.
Мы условились драться за скирдами,
что находились подле крепости, и явиться туда на другой день
в седьмом часу утра.
—
Что,
что, Иван Игнатьич? — сказала комендантша, которая
в углу гадала
в карты, — я не вслушалась.
На
что это похоже? как?
что?
в нашей крепости заводить смертоубийство!
Добро Алексей Иваныч: он за душегубство и из гвардии выписан, он и
в господа бога не верует; а ты-то
что? туда же лезешь?»
Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец, приметя,
что Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него наступать и загнал его почти
в самую реку.
Она безо всякого жеманства призналась мне
в сердечной склонности и сказала,
что ее родители, конечно, рады будут ее счастию.
В нежности матушкиной я не сумневался; но, зная нрав и образ мыслей отца, я чувствовал,
что любовь моя не слишком его тронет и
что он будет на нее смотреть как на блажь молодого человека.
Я показал письмо Марье Ивановне, которая нашла его столь убедительным и трогательным,
что не сомневалась
в успехе его и предалась чувствам нежного своего сердца со всею доверчивостию молодости и любви.
Я старался по почерку угадать расположение духа,
в котором писано было письмо; наконец решился его распечатать и с первых строк увидел,
что все дело пошло к черту.
Коли найдешь себе суженую, коли полюбишь другую — бог с тобою, Петр Андреич; а я за вас обоих…» Тут она заплакала и ушла от меня; я хотел было войти за нею
в комнату, но чувствовал,
что был не
в состоянии владеть самим собою, и воротился домой.
Со Швабриным встречался редко и неохотно, тем более
что замечал
в нем скрытую к себе неприязнь,
что и утверждало меня
в моих подозрениях.
Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил. Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том,
что мы слышали. «Как ты думаешь,
чем это кончится?» — спросил я его. «Бог знает, — отвечал он, — посмотрим. Важного покамест еще ничего не вижу. Если же…» Тут он задумался и
в рассеянии стал насвистывать французскую арию.
— За
что бедная девка просидела
в чулане, пока мы не воротились?» Иван Кузмич не был приготовлен к таковому вопросу; он запутался и пробормотал что-то очень нескладное.
Во всю ночь Василиса Егоровна не могла заснуть и никак не могла догадаться,
что бы такое было
в голове ее мужа, о
чем бы ей нельзя было знать.
На другой день, возвращаясь от обедни, она увидела Ивана Игнатьича, который вытаскивал из пушки тряпички, камушки, щепки, бабки и сор всякого рода, запиханный
в нее ребятишками. «
Что бы значили эти военные приготовления? — думала комендантша, — уж не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужто Иван Кузмич стал бы от меня таить такие пустяки?» Она кликнула Ивана Игнатьича, с твердым намерением выведать от него тайну, которая мучила ее дамское любопытство.
Василиса Егоровна сдержала свое обещание и никому не сказала ни одного слова, кроме как попадье, и то потому только,
что корова ее ходила еще
в степи и могла быть захвачена злодеями.