Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. «Посмотрим, — сказал он, — сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?»
— Что ты там шепчешь, старый хрыч? — закричал Хлопуша. — Я тебе дам рваные ноздри; погоди, придет и твое время; бог даст, и ты щипцов понюхаешь… А покамест смотри, чтоб я тебе бородишки не вырвал!
Будешь?» А между тем на сердце была почти физическая, доходившая до тошноты, тоска, такая, что я несколько раз останавливался, и мне казалось, что вот-вот меня вырвет всем тем ужасом, который вошел в меня от этого зрелища.
Приставной шаг вперёд, с силой вырвав ноги из густой и колючей травы, и хищное остриё снова устремилось вперёд, древко словно само скользило по ладони, находя новую жертву.
Профессия литератора очень напоминает первобытное собирательство. Вырвал корешок, надкусил. Горько — сплюнул и выбросил, вкусно — сунул в торбочку и дальше побрел.
– Ох, жарко, сил моих нет, – стонала она и вдруг зажала рукой рот, как будто её сейчас вырвет.
Приставной шаг вперёд, с силой вырвав ноги из густой и колючей травы, и хищное остриё снова устремилось вперёд, древко словно само скользило по ладони, находя новую жертву.
Пуля вырвала кусок мяса, но не задела ни кость, ни крупную вену.