— Помилуйте, Петр Андреич! Что это вы затеяли! Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь; а мы вас уж помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?
Молодой офицер по опыту знал, как тяжело переживать подобные минуты, когда слова, много раз повторяемые, точно виснут без поддержки в воздухе и когда какой-то колючий стыд заставляет упорно и безнадежно к ним возвращаться.
Но зверь словно отрезвел после второй раны и, не реагируя больше на собак, а те буквально висли на нём, пошатываясь, тяжело пошёл вдоль гряды торосов навстречу мне.
Но зверь словно отрезвел после второй раны и, не реагируя больше на собак, а те буквально висли на нём, пошатываясь, тяжело пошёл вдоль гряды торосов навстречу мне.
Отец его даже ругал – что, говорил, липнешь да на шею виснешь, как девчонка.
Дети висли на матери, как клещи, и мешали ей таскать морковь.