Неточные совпадения
Что было следствием свиданья?
Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой
души, печали жадной;
Нет, пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Ее постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный
покой,
Пропало всё, что звук пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.
Час от часу плененный боле
Красами Ольги молодой,
Владимир сладостной неволе
Предался полною
душой.
Он вечно с ней. В ее
покоеОни сидят в потемках двое;
Они в саду, рука с рукой,
Гуляют утренней порой;
И что ж? Любовью упоенный,
В смятенье нежного стыда,
Он только смеет иногда,
Улыбкой Ольги ободренный,
Развитым локоном играть
Иль край одежды целовать.
Здесь с ним обедывал зимою
Покойный Ленский, наш сосед.
Сюда пожалуйте, за мною.
Вот это барский кабинет;
Здесь почивал он, кофей кушал,
Приказчика доклады слушал
И книжку поутру читал…
И старый барин здесь живал;
Со мной, бывало, в воскресенье,
Здесь под окном, надев очки,
Играть изволил в дурачки.
Дай Бог
душе его спасенье,
А косточкам его
покойВ могиле, в мать-земле сырой...
Нужно — простое, ясное: кусок земли, просторный, светлый дом, хорошая, неглупая жена и — чтобы люди уважали, не трогали, — вот что крепко ставит человека на ноги и даёт
душе покой.
Стократ счастли́в, кто разум свой // Не помрачил еще любовью, // Но век проводит холостой, — // Я выпью за его здоровье. // Поверьте мне, жена для нас // Есть вечное почти мученье. // Женись лишь только — и как раз // Родятся ревность, подозренье. // Ах, то ли дело одному: // Его не мучит неизвестность, //
Душе покой, простор уму, // И вечная почти беспечность! // Нрав женщины имеют злой, // Капризны, что не сладишь с ними. // Чтоб избежать судьбы такой, // Останемся мы холостыми!
Неточные совпадения
Кто-то пропустил между ними, что народился антихрист, который и мертвым не дает
покоя, скупая какие-то мертвые
души.
Его отношения к ней были гораздо проще: для него в Агафье Матвеевне, в ее вечно движущихся локтях, в заботливо останавливающихся на всем глазах, в вечном хождении из шкафа в кухню, из кухни в кладовую, оттуда в погреб, во всезнании всех домашних и хозяйственных удобств воплощался идеал того необозримого, как океан, и ненарушимого
покоя жизни, картина которого неизгладимо легла на его
душу в детстве, под отеческой кровлей.
Он, не испытав наслаждений, добываемых в борьбе, мысленно отказался от них и чувствовал
покой в
душе только в забытом уголке, чуждом движения, борьбы и жизни.
Но, смотришь, промелькнет утро, день уже клонится к вечеру, а с ним клонятся к
покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются в
душе, голова отрезвляется от дум, кровь медленнее пробирается по жилам. Обломов тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный взгляд в окно, к небу, с грустью провожает глазами солнце, великолепно садящееся на чей-то четырехэтажный дом.
«Ночью писать, — думал Обломов, — когда же спать-то? А поди тысяч пять в год заработает! Это хлеб! Да писать-то все, тратить мысль,
душу свою на мелочи, менять убеждения, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, не знать
покоя и все куда-то двигаться… И все писать, все писать, как колесо, как машина: пиши завтра, послезавтра; праздник придет, лето настанет — а он все пиши? Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный!»