Так мысль ее далече бродит: Забыт и свет и шумный бал, А глаз меж тем с нее не сводит Какой-то важный генерал. Друг другу тетушки мигнули, И локтем Таню враз толкнули, И каждая шепнула ей: «Взгляни налево поскорей». — «Налево? где? что там такое?» — «Ну, что бы ни было, гляди… В той кучке, видишь? впереди, Там, где еще в мундирах двое… Вот отошел… вот боком стал… — «Кто? толстый этот генерал...
Но те, которым в дружной встрече Я строфы первые читал… Иных уж нет, а те далече, Как Сади некогда сказал. Без них Онегин дорисован. А та, с которой образован Татьяны милый идеал… О много, много рок отъял! Блажен, кто праздник жизни рано Оставил, не допив до дна Бокала полного вина, Кто не дочел ее романа И вдруг умел расстаться с ним, Как я с Онегиным моим.
Ибо далеко разносится могучее слово, будучи подобно гудящей колокольной меди, в которую много повергнул мастер дорогого чистого серебра, чтобы далече по городам, лачугам, палатам и весям разносился красный звон, сзывая равно всех на святую молитву.
Ходя по улицам с опущенными глазами, благоговейно приближаясь к папертям, они как бы говорили смердам:"Смотрите! и мы не гнушаемся общения с вами!", но, в сущности, мысль их блуждала далече.
И такое, государь, заведенье у него было, — продолжал он, обращаясь ко мне, — жил он тоже бобыльком, своим домком, в избушке, далече от селенья, почесть что на поле; и все калитка назаперти.
– Э, сынок, король далече живёт. Все ноги стопчешь, пока дойдёшь. Ну, не печалься, садись мне на загорбок да за волосы крепко держись. Отнесу я тебя к королю.
Теперь такое время, что, если захочет блудный сын поесть рожков, ему не нужно ехать ни в какую страну далече.
– Добрый человек! Далече идёшь? Судьбу пытаешь или от дела лытаешь?
– Э, сынок, король далече живёт. Все ноги стопчешь, пока дойдёшь. Ну, не печалься, садись мне на загорбок да за волосы крепко держись. Отнесу я тебя к королю.