— В ближний город, — отвечал француз, — оттуда отправляюсь к одному помещику, который нанял
меня за глаза в учители. Я думал сегодня быть уже на месте, но господин смотритель, кажется, судил иначе. В этой земле трудно достать лошадей, господин офицер.
Неточные совпадения
— Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока
я не велел его выгнать со двора… пошел! — Слуга радостно побежал исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками. «Батюшка ты наш, — сказала она пискливым голосом, — погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас». — «Молчи, няня, — сказал с сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в город
за лекарем». — Егоровна вышла.
«Ребята, вязать!» — закричал тот же голос, — и толпа стала напирать… «Стойте, — крикнул Дубровский. — Дураки! что вы это? вы губите и себя и
меня. Ступайте по дворам и оставьте
меня в покое. Не бойтесь, государь милостив,
я буду просить его. Он нас не обидит. Мы все его дети. А как ему
за вас будет заступиться, если вы станете бунтовать и разбойничать».
— Делайте, что хотите, — отвечал им сухо Дубровский, —
я здесь уже не хозяин. — С этим словом он удалился в комнату отца своего и запер
за собою дверь.
Дубровский нахмурился. «Послушай, Архип, — сказал он, немного помолчав, — не дело ты затеял. Не приказные виноваты. Засвети-ка фонарь ты, ступай
за мною».
—
Я не слыхивал о медведе, — отвечал Дефорж, — но
я всегда ношу при себе пистолеты, потому что не намерен терпеть обиду,
за которую, по моему званью, не могу требовать удовлетворения.
— Как
за что, батюшка Кирила Петрович? а
за тяжбу-то покойника Андрея Гавриловича. Не
я ли в удовольствие ваше, то есть по совести и по справедливости, показал, что Дубровские владеют Кистеневкой безо всякого на то права, а единственно по снисхождению вашему. И покойник (царство ему небесное) обещал со
мною по-свойски переведаться, а сынок, пожалуй, сдержит слово батюшкино. Доселе бог миловал. Всего-на-все разграбили у
меня один анбар, да того и гляди до усадьбы доберутся.
Но вам не надобно
меня бояться — ни
за себя, ни
за него.
В ваших неосторожных прогулках
я следовал
за вами, прокрадываясь от куста к кусту, счастливый мыслию, что вас охраняю, что для вас нет опасности там, где
я присутствую тайно.
— Тогда, тогда делать нечего, явитесь
за мною,
я буду вашей женою.
— Бедная, бедная моя участь, — сказал он, горько вздохнув. —
За вас отдал бы
я жизнь, видеть вас издали, коснуться руки вашей было для
меня упоением. И когда открывается для
меня возможность прижать вас к волнуемому сердцу и сказать: ангел, умрем! бедный,
я должен остерегаться от блаженства,
я должен отдалять его всеми силами…
Я не смею пасть к вашим ногам, благодарить небо
за непонятную незаслуженную награду. О, как должен
я ненавидеть того, но чувствую, теперь в сердце моем нет места ненависти.
— Не губите
меня, — повторяла бедная Маша, —
за что гоните
меня от себя прочь и отдаете человеку нелюбимому? разве
я вам надоела?
я хочу остаться с вами по-прежнему. Папенька, вам без
меня будет грустно, еще грустнее, когда подумаете, что
я несчастлива, папенька: не принуждайте
меня,
я не хочу идти замуж…
— Барин хотел, — сказал ему исправник, — посадить тебя в городской острог, выстегать плетьми и сослать потом на поселение, но
я вступился
за тебя и выпросил тебе прощение. — Развязать его.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; //
За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло:
за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.