— Полно врать, Антон Пафнутьич. Знаем мы вас; куда тебе деньги тратить, дома живешь свинья свиньей, никого
не принимаешь, своих мужиков обдираешь, знай копишь да и только.
Неточные совпадения
Слух о сем происшествии в тот же день дошел до Кирила Петровича. Он вышел из себя и в первую минуту гнева хотел было со всеми своими дворовыми учинить нападение на Кистеневку (так называлась деревня его соседа), разорить ее дотла и осадить самого помещика в его усадьбе. Таковые подвиги были ему
не в диковину. Но мысли его вскоре
приняли другое направление.
— Подойди сюда, Маша: скажи ты этому мусье, что так и быть,
принимаю его; только с тем, чтоб он у меня за моими девушками
не осмелился волочиться,
не то я его, собачьего сына… переведи это ему, Маша.
— А! — сказал Кирила Петрович, — кстати: прочти-ка, а мы послушаем;
не худо нам знать его
приметы; авось в глаза попадется, так
не вывернется.
От роду 23 года, роста середнего, лицом чист, бороду бреет, глаза имеет карие, волосы русые, нос прямой.
Приметы особые: таковых
не оказалось».
— Поздравляю, господин исправник. Ай да бумага! по этим
приметам не мудрено будет вам отыскать Дубровского. Да кто ж
не среднего роста, у кого
не русые волосы,
не прямой нос да
не карие глаза! Бьюсь об заклад, три часа сряду будешь говорить с самим Дубровским, а
не догадаешься, с кем бог тебя свел. Нечего сказать, умные головушки приказные!
— Что за беда? — возразила сердитая супруга. — А разве
не знаешь
приметы?
Однажды, пришед в залу, где ожидал ее учитель, Марья Кириловна с изумлением заметила смущение на бледном его лице. Она открыла фортепьяно, пропела несколько нот, но Дубровский под предлогом головной боли извинился, прервал урок и, закрывая ноты, подал ей украдкою записку. Марья Кириловна,
не успев одуматься,
приняла ее и раскаялась в ту же минуту, но Дубровского
не было уже в зале. Марья Кириловна пошла в свою комнату, развернула записку и прочла следующее...
— Эх, братец, — прервал Кирила Петрович, — убирайся, знаешь куда, со своими
приметами. Я тебе моего француза
не выдам, покамест сам
не разберу дела. Как можно верить на слово Антону Пафнутьичу, трусу и лгуну: ему пригрезилось, что учитель хотел ограбить его. Зачем он в то же утро
не сказал мне о том ни слова?
— Так сыскать его, — закричал Троекуров, начинающий сумневаться. — Покажи мне твои хваленые
приметы, — сказал он исправнику, который тотчас и подал ему бумагу. — Гм, гм, двадцать три года… Оно так, да это еще ничего
не доказывает. Что же учитель?
Сватовство князя Верейского
не было уже тайною для соседства. Кирила Петрович
принимал поздравления, свадьба готовилась. Маша день ото дня отлагала решительное объявление. Между тем обращение ее со старым женихом было холодно и принужденно. Князь о том
не заботился. Он о любви
не хлопотал, довольный ее безмолвным согласием.
Мальчик
не отвечал ни слова и стоял, потупя голову и
приняв на себя вид настоящего дурачка.
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так что девушка бросилась в слезы, рыдала и не могла понять ни одного слова; швейцару дан был строжайший приказ
не принимать ни в какое время и ни под каким видом Чичикова.
Когда я подошел к ней, она рассеянно слушала Грушницкого, который, кажется, восхищался природой, но только что завидела меня, она стала хохотать (очень некстати), показывая, будто меня
не примечает.
Неточные совпадения
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы //
Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она //
Не оживляла полотна. // Охоты властвовать
примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки своей.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; //
Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете
не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! //
Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Она его
не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома
принимает, // В гостях с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе
не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его
не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль
не видно, иль
не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж
не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры //
Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и
не странна?