Неточные совпадения
Сын Дубровского воспитывался
в Петербурге, дочь Кирила Петровича росла
в глазах родителя, и Троекуров часто говаривал Дубровскому: «Слушай, брат, Андрей Гаврилович: коли
в твоем Володьке будет путь, так отдам за него Машу; даром
что он гол как сокол».
Бедному дворянину, каков он, лучше жениться на бедной дворяночке да быть главою
в доме,
чем сделаться приказчиком избалованной бабенки».
Кирила Петрович, по обыкновению своему разгоряченный наливками, осердился и вторично послал того же слугу сказать Андрею Гавриловичу,
что если он тотчас же не приедет ночевать
в Покровское, то он, Троекуров, с ним навеки рассорится.
По нынешним понятиям об этикете письмо сие было бы весьма неприличным, но оно рассердило Кирила Петровича не странным слогом и расположением, но только своею сущностью. «Как, — загремел Троекуров, вскочив с постели босой, — высылать к ему моих людей с повинной, он волен их миловать, наказывать! — да
что он
в самом деле задумал; да знает ли он, с кем связывается? Вот я ж его… Наплачется он у меня, узнает, каково идти на Троекурова!»
Дубровский видел,
что теперь пользовались они происшедшим разрывом, и решился, вопреки всем понятиям о праве войны, проучить своих пленников прутьями, коими запаслись они
в его же роще, а лошадей отдать
в работу, приписав к барскому скоту.
— Как, ваше превосходительство, бумаги его сгорели!
чего ж вам лучше? —
в таком случае извольте действовать по законам, и без всякого сомнения получите ваше совершенное удовольствие.
Андрей Гаврилович, изумленный неожиданным запросом,
в тот же день написал
в ответ довольно грубое отношение,
в коем объявлял он,
что сельцо Кистеневка досталось ему по смерти покойного его родителя,
что он владеет им по праву наследства,
что Троекурову до него дела никакого нет и
что всякое постороннее притязание на сию его собственность есть ябеда и мошенничество.
Письмо сие произвело весьма приятное впечатление
в душе заседателя Шабашкина. Он увидел, во 1)
что Дубровский мало знает толку
в делах, во 2)
что человека столь горячего и неосмотрительного нетрудно будет поставить
в самое невыгодное положение.
Из коего дела видно: означенный генерал-аншеф Троекуров прошлого 18… года июня 9 дня взошел
в сей суд с прошением
в том,
что покойный его отец, коллежский асессор и кавалер Петр Ефимов сын Троекуров
в 17… году августа 14 дня, служивший
в то время
в ** наместническом правлении провинциальным секретарем, купил из дворян у канцеляриста Фадея Егорова сына Спицына имение, состоящее ** округи
в помянутом сельце Кистеневке (которое селение тогда по ** ревизии называлось Кистеневскими выселками), всего значащихся по 4-й ревизии мужеска пола ** душ со всем их крестьянским имуществом, усадьбою, с пашенною и непашенною землею, лесами, сенными покосы, рыбными ловли по речке, называемой Кистеневке, и со всеми принадлежащими к оному имению угодьями и господским деревянным домом, и словом все без остатка,
что ему после отца его, из дворян урядника Егора Терентьева сына Спицына по наследству досталось и во владении его было, не оставляя из людей ни единыя души, а из земли ни единого четверика, ценою за 2500 р., на
что и купчая
в тот же день
в ** палате суда и расправы совершена, и отец его тогда же августа
в 26-й день ** земским судом введен был во владение и учинен за него отказ.
Ныне же по выходе совсем из той службы
в отставку и по возвращении
в имения отца его, состоящие ** и ** губерниях **, ** и ** уездах,
в разных селениях, всего до 3000 душ, находит,
что из числа таковых имений вышеписанными ** душами (коих по нынешней ** ревизии значится
в том сельце всего ** душ) с землею и со всеми угодьями владеет без всяких укреплений вышеписанный гвардии поручик Андрей Дубровский, почему, представляя при оном прошении ту подлинную купчую, данную отцу его продавцом Спицыным, просит, отобрав помянутое имение из неправильного владения Дубровского, отдать по принадлежности
в полное его, Троекурова, распоряжение.
По учинении ж ** земским судом по сему прошению исследований открылось:
что помянутый нынешний владелец спорного имения гвардии поручик Дубровский дал на месте дворянскому заседателю объяснение,
что владеемое им ныне имение, состоящее
в означенном сельце Кистеневке, ** душ с землею и угодьями, досталось ему по наследству после смерти отца его, артиллерии подпоручика Гаврила Евграфова сына Дубровского, а ему дошедшее по покупке от отца сего просителя, прежде бывшего провинциального секретаря, а потом коллежского асессора Троекурова, по доверенности, данной от него
в 17… году августа 30 дня, засвидетельствованной
в ** уездном суде, титулярному советнику Григорью Васильеву сыну Соболеву, по которой должна быть от него на имение сие отцу его купчая, потому
что во оной именно сказано,
что он, Троекуров, все доставшееся ему по купчей от канцеляриста Спицына имение, ** душ с землею, продал отцу его, Дубровского, и следующие по договору деньги, 3200 рублей, все сполна с отца его без возврата получил и просил оного доверенного Соболева выдать отцу его указную крепость.
Но когда именно и
в каком присутственном месте таковая купчая от поверенного Соболева дана его отцу, — ему, Андрею Дубровскому, неизвестно, ибо он
в то время был
в совершенном малолетстве, и после смерти его отца таковой крепости отыскать не мог, а полагает,
что не сгорела ли с прочими бумагами и имением во время бывшего
в 17… году
в доме их пожара, о
чем известно было и жителям того селения.
А
что оным имением со дня продажи Троекуровым или выдачи Соболеву доверенности, то есть с 17… года, а по смерти отца его с 17… года и поныне, они, Дубровские, бесспорно владели,
в том свидетельствуется на окольных жителей, которые, всего 52 человека, на опрос под присягой показали,
что действительно, как они могут запомнить, означенным спорным имением начали владеть помянутые гг.
Дубровских назад сему лет 30 от случившегося
в их селении
в ночное время пожара сгорел, причем сторонние люди допускали,
что доходу означенное спорное имение может приносить, полагая с того времени
в сложности, ежегодно не менее как до 2000 р.
Напротив же сего генерал-аншеф Кирила Петров сын Троекуров 3-го генваря сего года взошел
в сей суд с прошением,
что хотя помянутый гвардии поручик Андрей Дубровский и представил при учиненном следствии к делу сему выданную покойным его отцом Гаврилом Дубровским титулярному советнику Соболеву доверенность на запроданное ему имение, но по оной не только подлинной купчей, но даже и на совершение когда-либо оной никаких ясных доказательств по силе генерального регламента 19 главы и указа 1752 года ноября 29 дня не представил.
Как из дела сего видно,
что генерал-аншеф Кирила Петров сын Троекуров на означенное спорное имение, находящееся ныне во владении у гвардии поручика Андрея Гаврилова сына Дубровского, состоящее
в сельце Кистеневке, по нынешней… ревизии всего мужеска пола ** душ, с землею, и угодьями, представил подлинную купчую на продажу оного покойному отцу его, провинциальному секретарю, который потом был коллежским асессором,
в 17… году из дворян канцеляристом Фадеем Спицыным, и
что сверх сего сей покупщик, Троекуров, как из учиненной на той купчей надписи видно, был
в том же году ** земским судом введен во владение, которое имение уже и за него отказано, и хотя напротив сего со стороны гвардии поручика Андрея Дубровского и представлена доверенность, данная тем умершим покупщиком Троекуровым титулярному советнику Соболеву для совершения купчей на имя отца его, Дубровского, но по таковым сделкам не только утверждать крепостные недвижимые имения, но даже и временно владеть по указу…. воспрещено, к тому ж и самая доверенность смертию дателя оной совершенно уничтожается.
Секретарь повторил ему свое приглашение подписать свое полное и совершенное удовольствие или явное неудовольствие, если паче чаяния чувствует по совести,
что дело его есть правое, и намерен
в положенное законами время просить по апелляции куда следует.
Вдруг он поднял голову, глаза его засверкали, он топнул ногою, оттолкнул секретаря с такою силою,
что тот упал, и, схватив чернильницу, пустил ею
в заседателя.
Владимир Дубровский несколько раз сряду перечитал сии довольно бестолковые строки с необыкновенным волнением. Он лишился матери с малолетства и, почти не зная отца своего, был привезен
в Петербург на восьмом году своего возраста; со всем тем он романически был к нему привязан и тем более любил семейственную жизнь,
чем менее успел насладиться ее тихими радостями.
Шабашкин, видя,
что он не
в духе, поклонился и спешил удалиться. А Кирила Петрович, оставшись наедине, стал расхаживать взад и вперед, насвистывая: «Гром победы раздавайся»,
что всегда означало
в нем необыкновенное волнение мыслей.
Исправник, высокий и толстый мужчина лет пятидесяти с красным лицом и
в усах, увидя приближающегося Дубровского, крякнул и произнес охриплым голосом: «Итак, я вам повторяю то,
что уже сказал: по решению уездного суда отныне принадлежите вы Кирилу Петровичу Троекурову, коего лицо представляет здесь господин Шабашкин.
Староста обратился к толпе, спрашивая, кто говорил? но все молчали; вскоре
в задних рядах поднялся ропот, стал усиливаться и
в одну минуту превратился
в ужаснейшие вопли. Исправник понизил голос и хотел было их уговаривать. «Да
что на него смотреть, — закричали дворовые, — ребята! долой их!» — и вся толпа двинулась. Шабашкин и другие члены поспешно бросились
в сени и заперли за собою дверь.
«Ребята, вязать!» — закричал тот же голос, — и толпа стала напирать… «Стойте, — крикнул Дубровский. — Дураки!
что вы это? вы губите и себя и меня. Ступайте по дворам и оставьте меня
в покое. Не бойтесь, государь милостив, я буду просить его. Он нас не обидит. Мы все его дети. А как ему за вас будет заступиться, если вы станете бунтовать и разбойничать».
Сделайте такую милость: прикажите постлать нам хоть сена
в гостиной;
чем свет, мы отправимся восвояси».
— Делайте,
что хотите, — отвечал им сухо Дубровский, — я здесь уже не хозяин. — С этим словом он удалился
в комнату отца своего и запер за собою дверь.
Все дворовые показали,
что приказные сгорели
в то время, как повалилась кровля; обгорелые кости их были отрыты.
Между тем наступило 1-е октября — день храмового праздника
в селе Троекурова. Но прежде
чем приступим к описанию сего торжества и дальнейших происшествий, мы должны познакомить читателя с лицами для него новыми или о коих мы слегка упомянули
в начале нашей повести.
Кирила Петрович все это пересмотрел и был недоволен одною молодостью своего француза — не потому,
что полагал бы сей любезный недостаток несовместным с терпением и опытностию, столь нужными
в несчастном звании учителя, но у него были свои сомнения, которые тотчас и решился ему объяснить.
Француз ей поклонился и отвечал,
что он надеется заслужить уважение, даже если откажут ему
в благосклонности.
Случалось,
что в телегу впрягали пару медведей, волею и неволею сажали
в нее гостей и пускали их скакать на волю божию.
После того читателю уже нетрудно догадаться,
что Маша
в него влюбилась, сама еще
в том себе не признаваясь.
Собралось такое множество почетных богомольцев,
что простые крестьяне не могли поместиться
в церкви и стояли на паперти и
в ограде.
— «Виноват, — отвечал Антон Пафнутьич, привязывая салфетку
в петлицу горохового кафтана, — виноват, батюшка Кирила Петрович, я было рано пустился
в дорогу, да не успел отъехать и десяти верст, вдруг шина у переднего колеса пополам —
что прикажешь?
— Как —
чего боюсь, батюшка Кирила Петрович, а Дубровского-то; того и гляди попадешься ему
в лапы. Он малый не промах, никому не спустит, а с меня, пожалуй, и две шкуры сдерет.
— Как за
что, батюшка Кирила Петрович? а за тяжбу-то покойника Андрея Гавриловича. Не я ли
в удовольствие ваше, то есть по совести и по справедливости, показал,
что Дубровские владеют Кистеневкой безо всякого на то права, а единственно по снисхождению вашему. И покойник (царство ему небесное) обещал со мною по-свойски переведаться, а сынок, пожалуй, сдержит слово батюшкино. Доселе бог миловал. Всего-на-все разграбили у меня один анбар, да того и гляди до усадьбы доберутся.
— Люблю молодца за искренность, — сказал Кирила Петрович, — а жаль покойного нашего исправника Тараса Алексеевича; кабы не сожгли его, так
в околодке было бы тише. А
что слышно про Дубровского? где его видели
в последний раз?
Какой-то генерал просит со мною увидеться: милости просим; входит ко мне человек лет тридцати пяти, смуглый, черноволосый,
в усах,
в бороде, сущий портрет Кульнева, рекомендуется мне как друг и сослуживец покойного мужа Ивана Андреевича; он-де ехал мимо и не мог не заехать к его вдове, зная,
что я тут живу.
«Это странно, — сказал он, — я слыхал,
что Дубровский нападает не на всякого, а на известных богачей, но и тут делится с ними, а не грабит дочиста, а
в убийствах никто его не обвиняет; нет ли тут плутни, прикажите-ка позвать вашего приказчика».
— И ты, Анна Савишна, полагаешь,
что у тебя был сам Дубровский, — спросил Кирила Петрович. — Очень же ты ошиблась. Не знаю, кто был у тебя
в гостях, а только не Дубровский.
— Точно так, ваше превосходительство, — провозгласил исправник, — у меня
в кармане и приметы Владимира Дубровского.
В них точно сказано,
что ему от роду двадцать третий год.
Один только человек не участвовал
в общей радости: Антон Пафнутьич сидел пасмурен и молчалив на своем месте, ел рассеянно и казался чрезвычайно беспокоен. Разговоры о разбойниках взволновали его воображение. Мы скоро увидим,
что он имел достаточную причину их опасаться.
Антон Пафнутьич, призывая господа
в свидетели
в том,
что красная шкатулка его была пуста, не лгал и не согрешал: красная шкатулка точно была пуста, деньги, некогда
в ней хранимые, перешли
в кожаную суму, которую носил он на груди под рубашкой.
— Гм, гм, нельзя ли, мусье, переночевать мне
в вашей конурке, потому
что извольте видеть…
Гости стали прощаться между собою, и каждый отправился
в комнату, ему назначенную. А Антон Пафнутьич пошел с учителем во флигель. Ночь была темная. Дефорж освещал дорогу фонарем, Антон Пафнутьич шел за ним довольно бодро, прижимая изредка к груди потаенную суму, дабы удостовериться,
что деньги его еще при нем.
Странное готовилось ему пробуждение. Он чувствовал сквозь сон,
что кто-то тихонько дергал его за ворот рубашки. Антон Пафнутьич открыл глаза и при бледном свете осеннего утра увидел перед собой Дефоржа: француз
в одной руке держал карманный пистолет, а другою отстегивал заветную суму. Антон Пафнутьич обмер.
— Ma foi, mon officier [Право, господин офицер… (фр.).]… я слыхал о нем мало доброго. Сказывают,
что он барин гордый и своенравный, жестокий
в обращении со своими домашними,
что никто не может с ним ужиться,
что все трепещут при его имени,
что с учителями (avec les outchitels) он не церемонится и уже двух засек до смерти.
—
Что же делать, господин офицер. Он предлагает мне хорошее жалование, три тысячи рублей
в год и все готовое. Быть может, я буду счастливее других. У меня старушка мать, половину жалования буду отсылать ей на пропитание, из остальных денег
в пять лет могу скопить маленький капитал, достаточный для будущей моей независимости, и тогда bonsoir, [прощайте (фр.).] еду
в Париж и пускаюсь
в коммерческие обороты.
— Никто, — отвечал учитель. — Меня он выписал из Москвы чрез одного из своих приятелей, коего повар, мой соотечественник, меня рекомендовал. Надобно вам знать,
что я готовился не
в учителя, а
в кондиторы, но мне сказали,
что в вашей земле звание учительское не
в пример выгоднее…
— Послушайте, — прервал он француза, —
что, если бы вместо этой будущности предложили вам десять тысяч чистыми деньгами с тем, чтоб сей же час отправились обратно
в Париж.
—
В первом городе объявите,
что вы были ограблены Дубровским. Вам поверят и дадут нужные свидетельства. Прощайте, дай бог вам скорее доехать до Парижа и найти матушку
в добром здоровье.