— Очень многое, Иосаф Иосафыч, очень многое, — произнес Бжестовский, прижимая руку к сердцу, — в имении есть мельница… лес… несколько отхожих сенокосных пустошей, которые могли бы быть проданы в частные руки.
— Да что тут? Деньги пустые: всего каких-нибудь по оценке за мельницу пятьсот рублей да за пустошь двести… Такие найти можно-с… я приищу вам… — говорил Иосаф, сам, кажется, не помнивший, что делает, и имевший в этом случае в виду свой маленький капиталец, нажитой и сбереженный им в пятнадцать лет на случай тяжкой болезни или выгона из службы.
Стоило только продать лес, отдельные куски пустоши и удержать главное золотое дно — Семеновское с 4 тысячами десятин чернозема, сахарным заводом и 200 десятин заливных лугов, если посвятить себя этому делу и, поселившись в деревне, умно и расчетливо хозяйничать.
Восмибратов. Еще почивать будете, принесем. А вы извольте приготовить записочку, чтобы завтра вам не беспокоиться, что за проданный на сруб лес в таких-то пустошах деньги сполна получили.
Гулять по общежитию я не стала. Вышла на улицу и почти сразу направилась к смотровой башне. Она манила меня, словно сирена в бескрайней ледяной пустоши.
Местность становилась всё более безлюдной и мрачной, зелёные луга сменились каменистой пустошью.
Гулять по общежитию я не стала. Вышла на улицу и почти сразу направилась к смотровой башне. Она манила меня, словно сирена в бескрайней ледяной пустоши.
– Боюсь, что этого не получится, милая, – раздался чей-то голос. – Мёртвая пустошь неохотно отпускает своих жертв.