Неточные совпадения
Зиму прошлого года я прожил в деревне,
как говорится, в четырех стенах, в старом, мрачном доме, никого почти
не видя, ничего
не слыша, посреди усиленных кабинетных трудов, имея для своего развлечения одни только трехверстные поездки по непромятой дороге, и потому читатель может судить, с
каким нетерпением встретил я весну.
Как хороша показалась мне оживающая природа и
какую тонкую способность получил я наслаждаться ею, способность, которая —
не могу скрыть — была мною утрачена в городской жизни, посреди чиновничьих и другого рода мирских треволнений.
Дедушка Фаддей только три раза в день (перед завтраком, обедом и ужином) слезает с печи и ходит за квасом, и —
не беспокойтесь, никогда
не опоздает; всегда первый нацедит из общественной квасницы в свой бурак;
не любит жидкого квасу; ну, а дворня
не маленькая,
как раз сольют и набурят водой.
Как вошел, так и начал молиться, и молился долго, потом вдруг подошел ко мне, и
не успел я опомниться,
как он схватил и поцеловал у меня руку.
— Работа моя, ваше привосходительство, извольте хоть вашего Семена Яковлича спросить, здесь на знати; я
не то, что плут какой-нибудь али мошенник; я одного этого бесчестья совестью
не подниму взять на себя, а
как перед богом, так и перед вами, должон сказать: колесо мое большое, ваше привосходительство, должон благодарить владычицу нашу, сенновскую божью матерь [Сенновская божья матерь — икона богоматери в церкви на Сенной площади Петербурга.], тем, что могу угодить господам.
— Цена моя, ваше привосходительство, — начал Пузич, — будет деревенская,
не то, что с запросом каким-нибудь али там прочее другое, а
как перед богом, так и перед вами, для первого знакомства, удовольствие, значит, хочу сделать: на ваших харчах, выходит, двести рублев серебром.
—
Не то что об семидесяти, а и об ста рублях, Семен Яковлич, разговаривать нечего. Этой цены малой ребенок
не возьмет! — сказал он с такой уж физиономией,
как будто скорей готов был умереть, чем работать за сто рублей.
Пузич
как будто бы
не слыхал этого замечания и обратился ко мне...
И
как перед богом, так и перед вами потаить
не могу, первые две недели все мои ребра палкой пересчитаны были; раз пять, может статься, кровянил меня; но я, по своему чувствию, ваше привосходительство,
не то что брал в обиду, а еще в удовольствие — значит, нас, дураков, уму-разуму учат; когда таперича мужик над тобой куражится и ломается, а от барина всегда снести могу.
—
Как нынче и на свете стало жить —
не знаем, — начал он, — господа, выходит, пошли скупые, работы дешевые… Задаточку уж, ваше высокородие, извольте мне пожаловать, — прибавил он еще более просящим голосом.
— Ты сам, паря, свои дела лучше нашего знаешь, — отвечал Семен. — Теперь вот ты у нас работу берешь, а я тебе при барине говорю, чтоб опосля чего
не вышло: ты там
как знаешь, а чтоб на нашей работе Петруха был беспременно.
Тут женишок и спрашивает: «Красна девица, дайте знать,
как вас звать?» Она — хоша Катерина Степановна; значит — «Катерина Степановна, извольте наши дары принять, да
не прогневаться, примите мало, а сочтите за много».
Добрый молодец,
как вас звать?» Примерно, Николай Иваныч; выходит — «Николай Иваныч, извольте от меня дары принять, да
не прогневаться, примите мало, а сочтите за много!» Отдаривается, значит — да!
— Еще
какой разум-то, друг сердечный! Разум большой надо иметь, — отвечал Сергеич. — Вот тоже нынешние дружки, посмотришь, званье только носят… Хоть бы теперь приговор вести надо так, чтоб кажинное слово всяк в толк взял, а
не то что на ветер языком проболтать. За пояс бы, кажись, в экие годы свои всех их заткнул, — заключил он и начал тесать.
— Я уж и сказать тебе
не знаю
как, в кою сторону он дурак; недолго бы, кажись, пил, да много в кабак отвалил.
— Да, то-то вот, что-что разумом мелок, да
как сердцем-то крепок, так и богатее нас с тобой, государь милостивый, живет. Гривной одолжит, а рубль сорвать норовит; мало бога знает, неча похвалить, татарский род проклятый, что-что крещеные! Хоша бы и мое дело: тем временем слова
не сказал и дал, только в конторе заявил, а теперь и держит словно в кабале; стар
не стар, а все в эту пору рубль серебра стою, а он на круг два с полтиной кладет.
— Али больше! — отвечал Сергеич. — Он тоже пригульный: девка по лесу шла да его нашла, бобылка согрешила — землицы, значит, и
не было у них, хлебцем-то и бились… Ну, Пузич и делал им это одолжение: давал на пропитание, а теперь и рассчитывает
как надо: парень круглый год калачика
не уболит съись; лапоток новых
не на что купить, а все денег нет — да! Каковы наши богатые-то мужички, а наш-то уж, пожалуй, изо всех хват, черту брат.
— Ну да, батюшка, по работе-то нужный ему человек: что бы он без него?
Как без рук, сам видишь! А еще и то… после болести, что ли, с ним это сделалось, сердцем-то Петруха неугож, гневен, значит. Теперича, что маленько Пузич сделает
не по нем, он сейчас ему и влепит: «Ты, бает, меня в грех
не вводи; у меня твоей голове давно место в лесу приискано».
— Нету, сударь,
какое, кажись, вправду! — отвечал он. — Мужик богобоязливый, сделает ли экое дело! Сердце только срывает, стращает. Ну, а Пузич тоже плутоват-плутоват, а ведь заячьего разуму человек: на ружье глядит, а от воробья бежит, и боится этого самого,
не прекословствует ему много.
Матюшка захватил два сукроя, почти в два приема забил их в рот и стал,
как говорится, уплетать за обе щеки. Петр
не брал.
— Ты по городам ведь больше финтил, — продолжал Петр, — и батькиным денежкам, чай, глаза протер.
Как бы старика теперь поднять, он бы задал перцу и тебе и приказчику твоему Семену Яковличу. Что, черномазое рыло, водки-то
не подносишь? Али
не любо, что против шерсти глажу? — обратился он к Семену.
— Эко мелево ты, Петруха! — но совсем
не тем тоном,
каким он говорил Пузичу.
— Божья воля; колькой год все неурожаи да червь побивает, — заметил Семен; но Петр
как бы
не слыхал этого и продолжал, обращаясь к Сергеичу...
— Это кому
как бог даст. Ты вот и сам
не богат, — сказал я.
— И ладно, что нету; дуракова рода, говорят, нынче разводить
не приказано. Пузичев сынишко последний в племя пущен, — проговорил Петр и потом прибавил,
как бы сам с собою: — Было, видно, и наше времечко; бывало, можо так, что молодицы в Семеновском-лапотном на базаре из-за Петрушки шлыками дирались — подопьют тоже.
—
Какое тут к ляду сердцем! — возразил Петр. — Я на это был крепок, особой привязки у меня никогда
не было, а так, баловство, вон
как и у Сеньки же.
—
Не в чем? А ну-ка, сказывай,
как молодым бабам десятины меряешь? Что? Потупился? Сам ведь я своими глазами видел:
как, голова, молодой бабе мерять десятину, все колов на двадцать, на тридцать простит, а она и помни это: получка после будет!
Как узнает, что в передке плети нет, так мало, что
не повезет, да тебя еще оседлает.
— По дому тоже, государь милостивый, вышло, — отвечал опять
не прямо старик. — Мы ведь, батьки-мужики, — дураки, мотунов да шатунов деток,
как и я же грешный, жалеем, а коли парень хорош, так давай нам всего: и денег в дом высылай, и хозяйку приведи работящую и богатую, чтоб было батьке где по праздникам гостить да вино пить.
— Злая баба в дому хуже черта в лесу — да: от того хоть молитвой да крестом отойдешь, а эту и пестом
не отобьешь, — проговорил Сергеич и потом, вздохнув, прибавил: — Ваша Федосья Ивановна, друг сердечной Петр Алексеич, у сердца у меня лежит. Сережка мой, може, из-за нее и погибает. Много народу видело,
как она в Галиче с ним в харчевне деньгами руководствовала.
— Пес ее, голова, знает! А пожалуй, на то смахивало, — отвечал он и замолчал; потом,
как бы припомнив, продолжал: — Раз, братец ты мой, о казанской это было дело, поехала она праздничать в Суровцово, нарядилась, голова, знаешь, что купчиха твоя другая; жеребенок у нас тогда был, выкормок, конь богатый; коня этого для ней заложили; батька сам
не поехал и меня, значит, в кучера присудил.
— Гости важные, — подтвердил Петр и продолжал: — Все, голова, наша Федосья весело праздничала; беседы тоже повечеру; тут, братец ты мой, дворовые ребята из Зеленцына наехали; она, слышь, с теми шутит, балует, жгутом лупмя их лупит; другой, сердечный, только выгибается, да еще в стыд их вводит, голова: купите, говорит, девушкам пряников;
какие вы парни, коли у вас денег на пряники
не хватает!
А то, дурак, може,
не знаешь, что хоша бы родная мать у тебя была, так бы тебя
не любила,
как я тебя люблю!» — «На том, говорю, мамонька, покорно благодарю».
— Тут тоже, голова,
как и судить: хоть бы бабе моей супротив девок первые годы житье было
не в пример лучше, только то, братец ты мой, что все она мне ее подводила!
Вот тоже этак, в отлучке, когда на работе: «Рубашек, говорит, тебе
не послала, поклону
не приказывала», и кажинный, голова, раз,
как с работы воротишься, кажинный раз так сделает, что я Катюшку либо прибраню, либо и зуботычину дам.
«Вот, говорит, он
какой: ни мне, ни девкам твоим по наперсточку
не присылывал, а все в женин сундук валит».
— Втепоры,
как воротился, Катюшка тоже все мне это говорит; я так, братец ты мой, и положил: плюнуть, отступиться; только то вижу, голова, что бабенке, ни за што, ни про што житья нет: на работе мором морят, а по-ихнему все спит, делает все
не так, да неладно — дура да затрапезница, больше и клички нет.
Ну
как, я говорю, надорвется, да
какой грех выйдет?» — «Что-ста, говорит, али мне из-за вас околевать в лесу?» — «Я, говорю, батька, сам собой этого дела
не обегаю; а что теперича для спорыньи, пожалуйста, пошли хоть старшую сестру со мной, а хозяйку мою побереги; я, говорю, заслужу вам за это».
«Наши девки, говорит, про вас
не работницы, вы-ста, говорит, с своей толсторожей хозяйкой только даром хлеб едите!» — «
Как, я говорю, матка, мы даром хлеб едим?
Я со всего дома подушную оплатил, за себя оброк предоставил; теперь, говорю, за батьку и задельничаю; а хоша бы и хозяйка моя за тебя же круглый год на заделье бегала;
как же, я говорю, так: мы у вас даром хлеб едим?» Заругалась, заплевалась, голова, и все на Катьку больше: «Ты, говорит, мужа сомущаешь, а он того
не знает, что ты и то и се, с тем и другим», — выходит, Катька гуляет!
Вы, я говорю, у хозяйки моей, словно разбойники
какие, все наряды обобрали, морите бабу на работе, куска ей
не уболите съесть,
как надо, да еще поносишь этакими словами, а по правде, може быть,
не Катька моя, а ты сама такая!» И ты, братец ты мой!
—
Как, друг сердечный,
не надорвать! — возразил Сергеич. — Недаром поговорка идет: «Враг захотел — братья в раздел!» Хотели, значит, миллионы нажить, а стали по миру ходить… Помню я суды-то ваши с родителем перед барином,
как еще смелости вашей хватило идти до него по экому делу?
— Нет, государь милостивый, — отвечал Сергеич, — строгости особливой нет, а известно, что… дело барское, до делов наших, крестьянских, доподлинно
не доходил;
не все ведь этакие господа,
как твой покойной папенька был: с тем, бывало, говоришь, словно со своим братом — все до последней нитки по крестьянству знал; ну, а наш барин в усадьбу тоже наезжает временно, а мужики наши — глупой ведь, батюшка, народец, и полезут к нему со всякими нуждами, правыми и неправыми, так тоже в
какой час попадут; в иной все смирно да ласково выслушает, а в другой, пожалуй, еле и ноги уплетут — да!
Из-за мачехи мы пропадаем; в раздел бы нам, говорю, охота, а то батька в раздел
не пускает и при доме
не держит,
как надо».
Я ему и говорю: «
Не грех ли, говорю, батька, тебе это говорить?» Барин тоже слушал, слушал нас, да
как крикнет на батьку: «Ах ты, говорит, старый хрен, с седой бородой, взял молодую жену да детей всех на нее и променял!
— А так по мне говорили: худ ли, хорош ли я, а все в доме, коли
не половинник, так третевик был; а на миру присудили: хлеба мне — ржи только на ежу, и то до спасова дня, слышь; а ярового и совсем ничего, худо тем годом родилось; из скотины — телушку недойную, бычка-годовика да овцу паршивую; на житье отвели почесть без углов баню — разживайся,
как хошь, словно после пожара вышел; из одежи-то, голова, что ни есть, и того
как следует
не отдали: сибирочка тоже синяя была у меня и кушак при ней астраханский, на свои, голова, денежки до копейки и заводил все перед свадьбой, и про ту старик, по мачехину наущенью, закрестился, забожился, что от него шло — так и оттягал.
Строить тоже принялся: прихватить хошь бы
какого плотничишка
не на што; так с одной хозяйкой и выстроил.
Срамоты-то одной, голова, ни за што бы
не взял; я сижу на одном угле, а баба на другом: потяпывает,
как умеет; а уж
как свою-то спину нагнул да надломил, так…
— Да
как же! Скажи ему,
как портят? Я
не колдун
какой.
—
Не собою, государь милостивый, узнал, — вмешался хитрый Сергеич, видевший, что мне любопытно знать, а Петр
не хочет отвечать и начинает сердиться, — самому где экое дело узнать! — продолжал он. — Тоже хворал, хворал, значит, и выискался хороший человек — да! — Сказал,
как и отчего.