Неточные совпадения
И при этом они пожали друг другу руки и не
так,
как обыкновенно пожимаются руки между мужчинами, а как-то очень уж отделив большой палец от других пальцев, причем хозяин чуть-чуть произнес: «А… Е…», на что Марфин слегка
как бы шикнул: «Ши!». На указательных пальцах у того и у другого тоже
были довольно оригинальные и совершенно одинакие чугунные перстни, на печатках которых
была вырезана Адамова голова с лежащими под ней берцовыми костями и надписью наверху: «Sic eris». [«
Таким будешь» (лат.).]
Его нарочно подсунули из министерства графу Эдлерсу,
так как всем почти
было известно, что почтенный сенатор гораздо более любит увлекаться вихрем светских удовольствий, чем скучными обязанностями службы; вследствие всего этого можно
было подозревать, что губернатор вряд ли не нарочно старался играть рассеянно: в его прямых расчетах
было проигрывать правителю дел!
Таким образом, вся эта святыня
как будто бы навеяна
была из-чужа, из католицизма, а между тем Крапчик только по-русски и умел говорить, никаких иностранных книг не читал и даже за границей никогда не бывал.
— Мне повелено
было объяснить, — продолжал Марфин, кладя свою миниатюрную руку на могучую ногу Крапчика, — кто я, к
какой принадлежу ложе,
какую занимаю степень и должность в ней и
какая разница между масонами и энциклопедистами, или,
как там выражено, волтерианцами, и почему в обществе между ими и нами существует
такая вражда. Я на это написал все, не утаив ничего!
— Никакой!.. Да я бы и не дал ее: я
как был, есмь,
так и останусь масоном! — отвечал Марфин.
Губернский предводитель немного сконфузился при этом: он никак не желал подобного очищения, опасаясь, что в нем, пожалуй, крупинки золота не обретется,
так как он
был ищущим масонства и, наконец, удостоился оного вовсе не ради нравственного усовершенствования себя и других, а чтобы только окраситься цветом образованного человека, каковыми тогда считались все масоны, и чтобы увеличить свои связи, посредством которых ему уже и удалось достигнуть почетного звания губернского предводителя.
— Если бы у господина Марфина хоть на копейку
было в голове мозгу,
так он должен
был бы понимать,
какого сорта птица Крапчик: во-первых-с (это уж советник начал перечислять по пальцам) — еще
бывши гатчинским офицером, он наушничал Павлу на товарищей и за то, когда Екатерина умерла, получил в награду двести душ.
— Вот что, — понимаю! — произнесла Людмила и затем мельком взглянула на Ченцова, словно бы душа ее
была с ним, а не с Марфиным, который ничего этого не подметил и хотел
было снова заговорить: он никому
так много не высказывал своих мистических взглядов и мыслей,
как сей прелестной, но далеко не глубоко-мыслящей девушке, и явно, что более, чем кого-либо, желал посвятить ее в таинства герметической философии.
Остроумно придумывая разные фигуры, он вместе с тем сейчас же принялся зубоскалить над Марфиным и его восторженным обожанием Людмилы, на что она не без досады возражала: «Ну, да, влюблена, умираю от любви к нему!» — и в то же время взглядывала и на стоявшего у дверей Марфина, который, опершись на косяк, со сложенными,
как Наполеон, накрест руками, и подняв, по своей манере, глаза вверх, весь
был погружен в какое-то созерцательное состояние; вылетавшие по временам из груди его вздохи говорили, что у него невесело на душе; по-видимому, его более всего возмущал часто раздававшийся громкий смех Ченцова,
так как каждый раз Марфина при этом даже подергивало.
— А когда бы ты хоть раз искренно произвел в себе это обновление, которое тебе теперь,
как я вижу, кажется
таким смешным,
так, может
быть, и не пожелал бы учиться добывать золото, ибо понял бы, что для человека существуют другие сокровища.
В сущности, все три сестры имели одно общее семейное сходство; все они, если можно
так выразиться,
были как бы не от мира сего: Муза воздыхала о звуках, и не о тех, которые раздавались в ее игре и игре других, а о каких-то неведомых, далеких и когда-то ею слышанных.
Весьма естественно, что, при
таком воззрении Людмилы, Ченцов, ловкий, отважный, бывший гусарский офицер, превосходный верховой ездок на самых рьяных и злых лошадях, почти вполне подошел к ее идеалу; а за этими качествами,
какой он собственно
был человек, Людмила нисколько не думала; да если бы и думать стала,
так не много бы поняла.
Егор Егорыч, ожидая возвращения своего камердинера,
был как на иголках; он то усаживался плотно на своем кресле, то вскакивал и подбегал к окну, из которого можно
было видеть, когда подъедет Антип Ильич. Прошло
таким образом около часу. Но вот входная дверь нумера скрипнула. Понятно, что это прибыл Антип Ильич; но он еще довольно долго снимал с себя шубу, обтирал свои намерзшие бакенбарды и сморкался. Егора Егорыча даже подергивало от нетерпения. Наконец камердинер предстал перед ним.
— Не всегда, не говорите этого, не всегда! — возразил сенатор, все более и более принимая величавую позу. — Допуская, наконец, что во всех этих рассказах,
как во всякой сплетне,
есть малая доля правды, то и тогда раскапывать и раскрывать,
как вот сами вы говорите,
такую грязь тяжело и, главное, трудно… По нашим законам человек, дающий взятку,
так же отвечает,
как и берущий.
— Извольте, извольте!.. — не выдержал долее граф. — Я для вас готов
быть у старика… Он, я знаю, не
так виноват,
как говорят про него враги его.
Члены полиции имели постоянным правилом своим по делам этого рода делать срывы с кого только возможно; но Сверстов, никогда ни по
какому делу не бравший ни копейки, страшно восставал против
таких поборов и не доносил о том по начальству единственно из чувства товарищества,
так как и сам
был все-таки чиновник.
Gnadige Frau сомнительно покачала головой: она очень хорошо знала, что если бы Сверстов и нашел там практику,
так и то, любя больше лечить или бедных, или в дружественных ему домах, немного бы приобрел; но, с другой стороны, для нее
было несомненно, что Егор Егорыч согласится взять в больничные врачи ее мужа не иначе,
как с жалованьем, а потому gnadige Frau, деликатная и честная до щепетильности, сочла для себя нравственным долгом посоветовать Сверстову прибавить в письме своем, что буде Егор Егорыч хоть сколько-нибудь найдет неудобным учреждать должность врача при своей больнице, то, бога ради, и не делал бы того.
Как ни тяжело
было для Егора Егорыча
такое предположение, но, помня слова свои из письма к Людмиле, что отказ ее он примет
как спасительный для него урок, он не позволил себе волноваться и кипятиться, а, тихо и молча дождавшись назначенного ему часа, поехал к Рыжовым.
Мой дом, место доктора при больнице, с полным содержанием от меня Вам и Вашей супруге, с платою Вам тысячи рублей жалованья в год с того момента,
как я сел за сие письмо, готовы к Вашим услугам, и ежели Вы называете меня Вашим солнцем,
так и я Вас именую взаимно тем же оживляющим светилом, на подвиге которого
будет стоять, при личном моем свидании с Вами, осветить и умиротворить мою бедствующую и грешную душу.
—
Так они и при следствии показали, что
были в первой и во второй чистоте; но согласитесь, что нельзя же мне
было,
как губернскому предводителю, остаться тут бездейственным…
— Но
так как господин губернатор тогда
был еще со мной хорош и ему прямо на моих глазах совестно
было обнаружить себя, то он и принял мою сторону, — розыски действительно прошли очень сильные; но я этим не удовольствовался, и меня больше всего интересовало, кто ж над этими несчастными дураками совершает это?..
— Чтобы я дал свое мнение, или заключение, — я уж не знаю,
как это назвать; и к вам точно
такой же запрос
будет, — отвечал, усмехаясь, Крапчик.
— Напишите, что вы действительно содействовали преследованию секты хлыстов,
так как она
есть невежественная и вредная для народной нравственности, и что хлысты и скопцы едино
суть, и скопчество только
есть дальнейшее развитие хлыстовщины! — научил его владыко.
— Не хотите ли чашечку? — сказала она Парасковье, желая с ней
быть такою же любезною,
каким был доктор с Иваном Дорофеевым.
От всех этих картин на душе у Сверстова становилось необыкновенно светло и весело: он
был истый великорусе; но gnadige Frau, конечно, ничем этим не интересовалась, тем более, что ее занимала и отчасти тревожила мысль о том,
как их встретит Марфин, которого она
так мало знала…
Егор Егорыч промолчал на это. Увы, он никак уж не мог
быть тем, хоть и кипятящимся, но все-таки смелым и отважным руководителем,
каким являлся перед Сверстовым прежде, проповедуя обязанности христианина, гражданина, масона. Дело в том, что в душе его ныне горела иная, более активная и,
так сказать, эстетико-органическая страсть, ибо хоть он говорил и сам верил в то, что желает жениться на Людмиле, чтобы сотворить из нее масонку, но красота ее
была в этом случае все-таки самым могущественным стимулом.
— Однако надобно же вам что-нибудь предпринять с собой?.. Нельзя
так оставаться!.. — продолжал Сверстов, окончательно видевший, до
какой степени Егор Егорыч
был удручен и придавлен своим горем.
Затем, поцеловав друга в голову, Сверстов ушел: gnadige Frau справедливо говорила об нем, что,
как он
был при первом знакомстве с нею студентом-буршем,
таким пребывал и до старости.
Поутру gnadige Frau проснулась ранее мужа и, усевшись в соседней комнате около приготовленного для нее туалетного столика, принялась размышлять опять о том же,
как им
будет житься в чужом все-таки доме.
Вошедшая к ней одна из красивых горничных и хотевшая
было подать gnadige Frau умываться, от чего та отказалась,
так как имела привычку всегда сама умываться, доложила затем, что Егор Егорыч уехал из Кузьмищева и оставил господину доктору записку, которую горничная и вручила gnadige Frau.
Далее, Ченцов единственное небольшое именьице свое, оставшееся у него непромотанным, умолял дядю продать или взять за себя, но только выслать ему — и выслать
как можно скорее — денег, потому что он, выздоровев, все-таки предполагал непременно уехать на Кавказ, где деньги ему
будут нужны на экипировку.
Егор Егорыч ничего не мог разобрать: Людмила, Москва, любовь Людмилы к Ченцову, Орел, Кавказ — все это перемешалось в его уме, и прежде всего ему представился вопрос, правда или нет то, что говорил ему Крапчик, и он хоть кричал на того и сердился, но в то же время в глубине души его шевелилось, что это не совсем невозможно, ибо Егору Егорычу самому пришло в голову нечто подобное, когда он услыхал от Антипа Ильича об отъезде Рыжовых и племянника из губернского города; но все-таки,
как истый оптимист,
будучи более склонен воображать людей в лучшем свете, чем они
были на самом деле, Егор Егорыч поспешил отклонить от себя эту злую мысль и почти вслух пробормотал: «Конечно, неправда, и доказательство тому, что, если бы существовало что-нибудь между Ченцовым и Людмилой, он не ускакал бы на Кавказ, а оставался бы около нее».
Беседуя с молодыми людьми, Миропа Дмитриевна заметно старалась им нравиться и, между прочим, постоянно высказывала
такого рода правило, чтобы богатые девушки или вдовы с состоянием непременно выходили за бедных молодых людей,
какое ее мнение
было очень на руку офицерам карабинерного полка,
так как все почти они не
были наделены благами фортуны; с другой стороны, Миропа Дмитриевна полагала, что и богатые молодые люди должны жениться на бедных невестах.
«Вот тебе на! — подумала не без иронии Миропа Дмитриевна. —
Каким же это образом адмиральша, — все-таки, вероятно, женщина обеспеченная пенсией и имеющая, может
быть, свое поместье, — приехала в Москву без всякой своей прислуги?..» Обо всех этих недоумениях она передала капитану Звереву, пришедшему к ней вечером, и тот, не задумавшись, решил...
Перед тем
как Рыжовым уехать в Москву, между матерью и дочерью, этими двумя кроткими существами, разыгралась страшная драма, которую я даже не знаю, в состоянии ли
буду с достаточною прозрачностью и силою передать: вскоре после сенаторского бала Юлия Матвеевна совершенно случайно и без всякого умысла, но тем не менее тихо,
так что не скрипнула под ее ногой ни одна паркетинка, вошла в гостиную своего хаотического дома и увидала там, что Людмила
была в объятиях Ченцова.
— Не плакать, а радоваться надобно, что
так случилось, — принялась, Юлия Матвеевна успокаивать дочь. — Он говорит, что готов жениться на тебе…
Какое счастье!.. Если бы он
был совершенно свободный человек и посторонний, то я скорее умерла бы, чем позволила тебе выйти за него.
Адмиральша на это что-то
такое неясно ему ответила, но,
как бы то ни
было, Аггей Никитич остался бесконечно доволен
таким событием и в тот же вечер отправился к Миропе Дмитриевне с целью
быть поближе к Людмиле и хоть бы подышать с нею одним воздухом.
— Всего один раз, и когда я его спросила, что он, вероятно, часто
будет бывать у своих знакомых,
так он сказал: «Нет, я скоро уезжаю из Москвы!», и
как я полагаю, что тут точно что роман, но роман, должно
быть, несчастный.
— Ах, мы рады вам… — говорила адмиральша,
будучи в сущности весьма удивлена появлением громадного капитана,
так как, при недавней с ним встрече, она вовсе не приглашала его, — напротив, конечно, не совсем, может
быть, ясно сказала ему: «Извините, мы живем совершенно уединенно!» — но
как бы ни
было, капитан уселся и сейчас же повел разговор.
Капитан тем временем всматривался в обеих молодых девушек. Конечно, ему и Сусанна показалась хорошенькою, но все-таки хуже Людмилы: у нее
были губы как-то суховаты, тогда
как у Людмилы они являлись сочными, розовыми,
как бы созданными для поцелуев. Услыхав, впрочем, что Егор Егорыч упомянул о церкви архангела сказал Людмиле...
Егор Егорыч слушал капитана весьма внимательно: его начинало серьезно занимать,
каким образом в
таком, по-видимому, чувственном и мясистом теле, каково оно
было у капитана, могло обитать столько духовных инстинктов.
Майор молчал. Он сам смутно сознавал, что в отношении своей влюбчивости
был несколько смешон; но что прикажете делать с натурой?
Как забрались у него в мозг разные идеальные представления касательно семейства Рыжовых,
так они и не выходили до сих пор из головы.
— Нечего вам об этой пустой девчонке и думать! — благоразумно посоветовала ему Миропа Дмитриевна и потом,
как бы что-то
такое сообразив, она вдруг сказала: — А я все-таки хочу
выпить за ваше повышение!.. Шампанского, конечно, у меня нет, но
есть отличная, собственной стряпни, наливка — вишневка!..
— Недурно!.. Идет!.. — воскликнул майор,
так как подошел уже час, когда он привык
пить водку.
— Что это
такое?..
Как же вы на войне после этого
были?
Петр Григорьич исполнился восторга от
такой чести: он, человек все-таки не бог знает
какого высокого полета,
будет обедать у сильнейшего в то время вельможи, и обедать в небольшом числе его друзей.
— Нет, не редок, — скромно возразил ему Федор Иваныч, — и доказательство тому: я картину эту нашел в маленькой лавчонке на Щукином дворе посреди разного хлама и, не дав, конечно, понять торговцу,
какая это вещь, купил ее за безделицу, и она
была, разумеется, в ужасном виде,
так что я отдал ее реставратору, от которого сейчас только и получил… Картину эту, — продолжал он, обращаясь к князю, — я просил бы, ваше сиятельство, принять от меня в дар,
как изъявление моею глубокого уважения к вам.
Князь вежливо пустил всех гостей своих вперед себя, Крапчик тоже последовал за другими; но заметно
был смущен тем, что ни одного слова не в состоянии
был приспособить к предыдущему разговору. «Ну,
как, — думал он, — и за столом
будут говорить о
таких же все пустяках!» Однако вышло не то: князь, скушав тарелку супу, кроме которой, по болезненному своему состоянию, больше ничего не
ел, обратился к Сергею Степанычу, показывая на Петра Григорьича...
«И это, — думал он про себя, — разговаривают сановники, государственные люди, тогда
как по службе его в Гатчинском полку ему
были еще памятны вельможи екатерининского и павловского времени: те, бывало, что ни слово скажут, то во всем виден ум, солидность и твердость характера; а это что
такое?..»
По мере того
как вы
будете примечать сии движения и относить их к Христу, в вас действующему, он
будет в вас возрастать, и наконец вы достигнете того счастливого мгновения, что в состоянии
будете ощущать его с
такой живостью, с
таким убеждением в действительности его присутствия, что с непостижимою радостью скажете: «
так точно, это он, господь, бог мой!» Тогда следует оставить молитву умную и постепенно привыкать к тому, чтобы находиться в общении с богом помимо всяких образов, всякого размышления, всякого ощутительного движения мысли.