Сенатор, в
свою очередь, тоже рассыпался перед ней в любезностях, и при этом
своими мягкими
манерами он обнаруживал в себе не столько сурового жреца Фемиды [Фемида (древнегреч. миф.) — богиня Правосудия.], сколько ловкого придворного, что подтверждали и две камергерские пуговицы
на его форменном фраке.
Остроумно придумывая разные фигуры, он вместе с тем сейчас же принялся зубоскалить над Марфиным и его восторженным обожанием Людмилы,
на что она не без досады возражала: «Ну, да, влюблена, умираю от любви к нему!» — и в то же время взглядывала и
на стоявшего у дверей Марфина, который, опершись
на косяк, со сложенными, как Наполеон, накрест руками, и подняв, по
своей манере, глаза вверх, весь был погружен в какое-то созерцательное состояние; вылетавшие по временам из груди его вздохи говорили, что у него невесело
на душе; по-видимому, его более всего возмущал часто раздававшийся громкий смех Ченцова, так как каждый раз Марфина при этом даже подергивало.