Через несколько времени после того показался и сам Адольф Иваныч, уже растолстевший и краснощекий жид, с довольнейшей физиономией и с какими-то масляными губами: он сейчас только изволил завтракать и был еще даже с салфеткой в руках.
— Платье?.. В долг?.. — повторил Адольф Иваныч и неторопливо обтер себе при этом рот салфеткой. — Ваша фамилия? — прибавил он затем как бы несколько строгим голосом.
— Жаль!.. Очень жаль!.. Я еще в молодости читал ваши сочинения и увлекался ими: действительно, в России очень многое дурно, и всем, кто умеет писать, надобно-с писать, потому что во всех сословиях начинают уже желать читать! Все хотят хоть сколько-нибудь просветиться!.. Какое же вам платье угодно иметь, почтеннейший господин Миклаков? — заключил Адольф Иваныч с какой-то почти нежностью.
— Прекрасно-с!.. Бесподобно!.. — повторял за ним Адольф Иваныч. — Снимите мерку!.. — присовокупил он подмастерью, который, с заметным уже уважением к Миклакову, стал исполнять это приказание.
— Да мы же вам и сделаем, — что вам хлопотать!.. Отлично сделаем!.. — воскликнул Адольф Иваныч, и подмастерье, не ожидая от хозяина дальнейших приказаний, снял с Миклакова также мерку и для белья.
— Да!.. Да!.. — повторил Адольф Иваныч с важностью. — И он тоже совершенно со мной согласен, что в России нужней всего просвещение. Русский работник, например, мужик русский — он не глуп, нет!.. Он не просвещен!.. Он только думает, что если праздник, так он непременно должен быть пьян, а будь он просвещен, он знал бы, что праздник не для того, а чтобы человек отдохнул, — согласны вы с этим?