Но дело я поправлю: меж безделок, Красивых бус, дешевых перстеньков У матери-Весны возьму немного, Немножечко сердечного тепла, Чтоб только лишь чуть теплилось сердечко.
Закрой сперва сыпучими песками Глаза мои, доской тяжелой сердце У бедненькой Купавы раздави, Тогда бери другую. Очи видеть Разлучницы не будут, горя злого Ревнивое сердечко не учует. Снегурочка, завистница, отдай Дружка назад!
Молю тебя, кудрявый ярый хмель, Отсмей ему, насмешнику, насмешку Над девушкой! За длинными столами, Дубовыми, за умною беседой, В кругу гостей почетных, поседелых, Поставь его, обманщика, невежей Нетесаным и круглым дураком. Домой пойдет, так хмельной головою Ударь об тын стоячий, прямо в лужу Лицом его бесстыжим урони! О, реченька, студеная водица, Глубокая, проточная, укрой Тоску мою и вместе с горем лютым Ретивое сердечко утопи!
Пригоженький, послушай! Коль хочешь ты, чтоб сердце не болело У бедненькой Снегурочки, с другими Девицами водиться перестань! Ласкаешь их, а мне сердечко больно, Целуешь их, а я гляжу да плачу.
Голубчик сизокрылый, Тепло мое сердечко, благодарной Навек тебе останусь; ты от сраму, От жгучих игл насмешки и покоров Купаве спас девическую гордость. При всем честном народе поцелуем Сравнял меня, забытую, со всеми.
Радость Души моей, Купава, сиротинка Свою гульбу-свободу отгулял. Победная головка докачалась До милых рук, долюбовались очи До милых глаз, домаялось сердечко До теплого приюта.
Завет отца и матери, о милый, Не смею я нарушить. Вещим сердцем Прочуяли они беду, — таить Велели мне мою любовь от Солнца. Погибну я. Спаси мою любовь, Спаси мое сердечко! Пожалей Снегурочку!
Она-то этого не стоит! — воскликнула опять с тем же жаром Катерина Ивановна, — знайте, Алексей Федорович, что мы фантастическая головка, что мы своевольное, но гордое-прегордое сердечко!
Чистая, нежная, не поражала она с первого взгляда красотой своей неописанной, но когда Василий Борисыч всмотрелся в ее высокое, белоснежное чело, в ее продолговатое молочного цвета лицо, светло-русые волосы, жемчужные зубы и чудным светом сиявшие синие глаза, — ровно подстреленный голубь затрепетало слабое его сердечко.
При виде этого страшного человека Локотков изобличил глубокий упадок духа. Стоя возле него, я видел не только, как он покачнулся, но даже чувствовал, как трепетала на его сюртучке худо пришитая пуговка и как его маленькие пухленькие губки сердечком выбивали дробь.