Снегурочка, когда тебе взгрустнется, Иль нужда в чем, — девицы прихотливы, О ленточке, о перстенечке плакать Серебряном готовы, — ты приди На озеро, в Ярилину долину, Покличь меня. Чего б ни попросила, Отказу нет тебе.
Влюбленному всего дороже скромность И робкая оглядка у девицы; Сам-друг она оставшись с милым, ищет Как будто где себе защиты взором. Опущены стыдливые глаза, Ресницами покрыты; лишь украдкой Мелькнет сквозь них молящий нежно взор. Одной рукой ревниво держит друга, Другой его отталкивает прочь. А ты меня любила без оглядки, Обеими руками обнимала И весело глядела.
Пчелки, пчелки! Крылатые, летите ярым роем, Оставьте вы соты медовы, впейтесь В бесстыжие глаза! Не заикнулся ж Язык его, не поперхнулось горло Сказать, что я девица без стыда, И пристыдить родимых. Залепите Лицо его и песий взгляд лгуна!
Слышу я, девица, Слезную жалобу. Горе-то слышится, Правда-то видится, Толку-то, милая, Мало-малехонько. Сказывай по́ ряду, Что и как деялось, Чем ты обижена, Кем опозорена!
Девица, не тужи! Печаль темнит лица живые краски, Забывчиво девичье горе, сердце Отходчиво: как в угольке, под пеплом Таится в нем огонь для новой страсти. Обидчика забудь! А за обиду Отмститель суд да царь.
Не стыдись! Преклонные лета равняют старца С девицею. Стыдливость неуместна Пред старыми потухшими глазами. Откройся мне: кого порой вечерней На зыбкое крылечко поджидаешь? Кого вдали, прикрывши ручкой глазки, На полотне зари румяной ищешь? Кого бранишь за медленность, кому Навстречу шлешь и радости улыбку, И слез поток, и брань, и поцелуй? Кому, скажи, девица!
Прекрасная Елена, Хочу спросить у вас, у женщин, лучше Известны вам сердечные дела: Ужли совсем не стало той отваги В сердцах мужчин, не стало тех речей, Пленительно-лукавых, смелых взоров, Которыми неотразимо верно, Бывало, мы девиц и жен прельщали? Прекрасная Елена, укажи, Кого избрать из юных берендеев, Способного свершить желанный подвиг?
Великий царь, стыдливость наблюдая Обычную, могла бы я, конечно, Незнанием отговориться; но Желание служить для пользы общей Стыдливостью пожертвовать велит. Из юношей цветущих, берендеев, Известных мне, один лишь только может Внушить любовь девице, сердце жен Поколебать, хотя бы наша верность Крепка была, как сталь, — и это Лель.
Ай, во поле липонька, Под липою бел шатер, В том шатре стол стоит, За тем столом девица. Рвала цветы со травы, Плела венок с яхонты. Кому венок износить? Носить венок милому.
Спасибо, Лель! Девицы, не стыдитесь! Не верю я. Ну, статочное ль дело В частых кустах подружку потерять! Потешил ты царево сердце, Лель. Потешь еще! В кругу подруг стыдливых Красавицу девицу выбирай, Веди ко мне и всем на погляденье, Пускай она за песню наградит Певца любви горячим поцелуем.
Нет. Снегурочка одна в слезах. О чем Тоскуешь ты? Девицы веселятся, Во всем лесу веселый гул идет: То песенки, то звонкий смех, то шепот Воркующий, то робости и счастья Короткий вздох, отрывистый. А ты Одна в слезах.
Пригоженький, послушай! Коль хочешь ты, чтоб сердце не болело У бедненькой Снегурочки, с другими Девицами водиться перестань! Ласкаешь их, а мне сердечко больно, Целуешь их, а я гляжу да плачу.
Доселе я не плакал, И даже слов не тратил много, — только Рукой манил девиц делить любовь, И золото бросал за ласки; ныне Сломился я под гнетом жгучей страсти И слезы лью.
Какое я сокровище храню В груди моей. Ребенком прибежала Снегурочка в зеленый лес — выходит Девицею с душой счастливой, полной Отрадных чувств и золотых надежд. Снесу мой клад тропинкой неизвестной; Одна лишь я по ней бродила, лешим Протоптана она между болотом И озером. Никто по ней не ходит, Лишь лешие, для шутки, горьких пьяниц Манят по ней, чтоб завести в трясину Без выхода.
Голубушки-девицы, // Пришел красы девичьей погубитель, // С подружками, с родными разлучитель. // Не выдайте подружку, схороните! // А выдайте, так за великий выкуп!
Велим собрать, что есть в моем народе, // Девиц-невест и парней-женихов // И всех зараз союзом неразрывным // Соединим, лишь только Солнце брызнет // Румяными лучами по зеленым // Верхам дерев.
Я не верю. // Не сладко мне украдкой целоваться. // Подумай ты, когда теперь дождешься, // Чтоб царь велел из всех девиц-красавиц // Красавицу поставить на показ!
Предложения из русской классики со словом «девица»
Что до дам и девиц, то давешние расчеты Петра Степановича (теперь уже очевидно коварные) оказались в высшей степени неправильными: съехалось чрезвычайно мало; на четырех мужчин вряд ли приходилась одна дама, да и какие дамы! «Какие-то» жены полковых обер-офицеров, разная почтамтская и чиновничья мелюзга, три лекарши с дочерьми, две-три помещицы из бедненьких, семь дочерей и одна племянница того секретаря, о котором я как-то упоминал выше, купчихи, — того ли ожидала Юлия Михайловна?
— Не женись на молоденькой… Ваша братья, старики, больно льстятся на молодых, а ты бери вдову или девицу в годках. Молодая-то хоть и любопытнее, да от людей стыдно, да еще она же рукавом растрясет все твое богатство…
Маска оказалась хорошенькой двадцатилетней невинной девушкой, дочерью шведки-гувернантки. Девушка эта рассказала Николаю, как она с детства еще, по портретам, влюбилась в него, боготворила его и решила во что бы то ни стало добиться его внимания. И вот она добилась, и, как она говорила, ей ничего больше не нужно было. Девица эта была свезена в место обычных свиданий Николая с женщинами, и Николай провел с ней более часа.
Таков-то был маскарад, куда повлекли взбалмошные девицы легкомысленного гимназиста. Усевшись на двух извозчиках, три сестры с Сашею поехали уже довольно поздно, — опоздали из-за него. Их появление в зале было замечено. Гейша в особенности нравилась многим. Слух пронесся, что гейшею наряжена Каштанова, актриса, любимая мужскою частью здешнего общества. И потому Саше давали много билетиков. А Каштанова вовсе и не была в маскараде, — у нее накануне опасно заболел маленький сын.
Казалось бы, улизнули-то совсем ненадолго да под сумерки, когда даже у молодых девиц глаза уже кололо и работать в светлице стало невозможно, а вот ведь!..
В какой-то степени мне было жаль их, восемь молодых благородных девиц, отданных сайгорам на поругание.
Казалось бы, улизнули-то совсем ненадолго да под сумерки, когда даже у молодых девиц глаза уже кололо и работать в светлице стало невозможно, а вот ведь!..
– Благодарю, я уже. – При этом покосилась на кровать, которую ещё две девицы споро перестилали.