Заметно мне, что в Нижнем что-то зреет. Все замолчало, как постом великим; На всем какое-то говенье видно; Бледнеют лица, а глаза сияют. Но что же может сделать этот люд? Пойти к Москве нестройною оравой И умирать иль разбегаться розно От польских латников. Пускай идут, Попробуют, а нам просторней будет. А если здесь не тяга, я в Казань; Там Никанор Шульгин — большой приятель. Да что ж он держит моего холопа, Павлушку!
Я мнил, смущаем дьявольским прельщеньем, Что грубый ты и гордый человек, Что ради славы суетной ты ищешь Владычества над равными тебе И временной корысти. Просвещает Господь мне очи ныне. Зрю в тебе Поборника по вере православной, Ясносиятельной и непорочной, И кланяюсь тебе, прости меня!
Настали минуты всеобщей, торжественной тишины природы, те минуты, когда сильнее работает творческий ум, жарче кипят поэтические думы, когда в сердце живее вспыхивает страсть или больнее ноет тоска, когда в жестокой душе невозмутимее и сильнее зреет зерно преступной мысли, и когда… в Обломовке все почивают так крепко и покойно.
Не место здесь пускаться нам в исторические изыскания; довольно заметить, что наша история до новейших времен не способствовала у нас развитию чувства законности (с чем и г. Пирогов согласен; зри Положение о наказаниях в Киевском округе), не создавала прочных гарантий для личности и давала обширное поле произволу.
Человек живет на земле не зря и не напрасно. И если от его дела все вокруг становится лучше, то это для него и есть самая большая удача. Вот почему счастье никогда нельзя испытать в одиночку.