Неточные совпадения
Кулигин. Да
какая же неволя, сударь, позвольте вас спросить. Коли можно, сударь,
так скажите нам.
Борис. Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами, наругается всячески,
как его душе угодно, а кончит все-таки тем, что не даст ничего или
так, какую-нибудь малость. Да еще станет рассказывать, что из милости дал, что и этого бы не следовало.
Много у меня в год-то народу перебывает; вы то поймите: недоплачу я им по какой-нибудь копейке на человека, а у меня из этого тысячи составляются,
так оно мне и хорошо!» Вот
как, сударь!
Кулигин.
Как можно, сударь! Съедят, живого проглотят. Мне уж и
так, сударь, за мою болтовню достается; да не могу, люблю разговор рассыпать! Вот еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать; да когда-нибудь в другое время. А тоже есть, что послушать.
Кабанова. Если ты хочешь мать послушать,
так ты,
как приедешь туда, сделай
так,
как я тебе приказывала.
Кабанова. Если родительница что когда и обидное, по вашей гордости, скажет,
так, я думаю, можно бы перенести! А,
как ты думаешь?
Кабанова. Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу, небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли,
как ты мужа любишь?
Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.
Кабанов. Думайте,
как хотите, на все есть ваша воля; только я не знаю, что я за несчастный
такой человек на свет рожден, что не могу вам угодить ничем.
Катерина. Я говорю: отчего люди не летают
так,
как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе,
так тебя и тянет лететь. Вот
так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь? (Хочет бежать.)
Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и всё поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы, и деревья будто не
такие,
как обыкновенно, а
как на образах пишутся.
Уж не снятся мне, Варя,
как прежде, райские деревья да горы; а точно меня кто-то обнимает
так горячо-горячо, и ведет меня куда-то, и я иду за ним, иду…
Варвара. А что за охота сохнуть-то! Хоть умирай с тоски, пожалеют, что ль, тебя!
Как же, дожидайся.
Так какая ж неволя себя мучить-то!
Катерина.
Как, девушка, не бояться! Всякий должен бояться. Не то страшно, что убьет тебя, а то, что смерть тебя вдруг застанет,
как ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми. Мне умереть не страшно, а
как я подумаю, что вот вдруг я явлюсь перед Богом
такая,
какая я здесь с тобой, после этого разговору-то, вот что страшно. Что у меня на уме-то!
Какой грех-то! страшно вымолвить!
Вот еще
какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем. Еще хорошо, что добрые люди есть; нет-нет да и услышишь, что на белом свету делается; а то бы
так дураками и померли.
Варвара. Знаешь что, Катя!
Как Тихон уедет,
так давай в саду спать, в беседке.
Варвара. Ни за что,
так, уму-разуму учит. Две недели в дороге будет, заглазное дело! Сама посуди! У нее сердце все изноет, что он на своей воле гуляет. Вот она ему теперь и надает приказов, один другого грозней, да потом к образу поведет, побожиться заставит, что все
так точно он и сделает,
как приказано.
Варвара. Да,
как же, связанный! Он
как выедет,
так запьет. Он теперь слушает, а сам думает,
как бы ему вырваться-то поскорей.
Кабанов. Да не разлюбил; а с этакой-то неволи от
какой хочешь красавицы жены убежишь! Ты подумай то:
какой ни на есть, а я все-таки мужчина, всю-то жизнь вот этак жить,
как ты видишь,
так убежишь и от жены. Да
как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной не будет, кандалов этих на ногах нет,
так до жены ли мне?
Катерина.
Как же мне любить-то тебя, когда ты
такие слова говоришь?
Феклуша. А я, мaтушка,
так своими глазами видела. Конечно, другие от суеты не видят ничего,
так он им машиной показывается, они машиной и называют, а я видела,
как он лапами-то вот
так (растопыривает пальцы) делает. Hу, и стон, которые люди хорошей жизни,
так слышат.
Оттого-то они
так и бегают, оттого и женщины-то у них все
такие худые, тела-то никак не нагуляют, да
как будто они что потеряли, либо чего ищут: в лице печаль, даже жалко.
Борис. Точно я сон
какой вижу! Эта ночь, песни, свидания! Ходят обнявшись. Это
так ново для меня,
так хорошо,
так весело! Вот и я жду чего-то! А чего жду — и не знаю, и вообразить не могу; только бьется сердце, да дрожит каждая жилка. Не могу даже и придумать теперь, что сказать-то ей, дух захватывает, подгибаются колени! Вот
какое у меня сердце глупое, раскипится вдруг, ничем не унять. Вот идет.
Катерина. Давно люблю. Словно на грех ты к нам приехал.
Как увидела тебя,
так уж не своя стала. С первого же раза, кажется, кабы ты поманил меня, я бы и пошла за тобой; иди ты хоть на край света, я бы все шла за тобой и не оглянулась бы.
Катерина. Погуляем. А там… (Задумывается.)…
как запрут на замок, вот смерть! А не запрут,
так уж найду случай повидаться с тобой!
Варвара. Ну
так что ж! У нас калитка-то, которая со двора, изнутри заперта, из саду; постучит, постучит, да
так и пойдет. А поутру мы скажем, что крепко спали, не слыхали. Да и Глаша стережет; чуть что, она сейчас голос подаст. Без опаски нельзя!
Как же можно! Того гляди в беду попадешь.
2-й. Ну да,
как же! Само собой, что расписано было. Теперь, ишь ты, все впусте оставлено, развалилось, заросло. После пожару
так и не поправляли. Да ты и пожару-то этого не помнишь, этому лет сорок будет.
Дико́й. Да что ты ко мне лезешь со всяким вздором! Может, я с тобой и говорить-то не хочу. Ты должен был прежде узнать, в расположении я тебя слушать, дурака, или нет. Что я тебе — ровный, что ли? Ишь ты,
какое дело нашел важное!
Так прямо с рылом-то и лезет разговаривать.
Дико́й. Что ж ты, украдешь, что ли, у кого? Держите его! Этакой фальшивый мужичонка! С этим народом
какому надо быть человеку? Я уж не знаю. (Обращаясь к народу.) Да вы, проклятые, хоть кого в грех введете! Вот не хотел нынче сердиться, а он,
как нарочно, рассердил-таки. Чтоб ему провалиться! (Сердито.) Перестал, что ль, дождик-то?
Варвара. Ах ты
какой! Да ты слушай! Дрожит вся, точно ее лихорадка бьет; бледная
такая, мечется по дому, точно чего ищет. Глаза,
как у помешанной! Давеча утром плакать принялась,
так и рыдает. Батюшки мои! что мне с ней делать?
Женщина. Да уж
как ни прячься! Коли кому на роду написано,
так никуда не уйдешь.
Кабанов. Да
какие ж, маменька, у нее грехи
такие могут быть особенные? Все
такие же,
как и у всех у нас, а это
так уж она от природы боится.
Кабанова. Ишь,
какие рацеи развел! Есть что послушать, уж нечего сказать! Вот времена-то пришли, какие-то учители появились. Коли старик
так рассуждает, чего уж от молодых-то требовать!
1-й. Эко, братец ты мой, точно клубком туча-то вьется, ровно что в ней там живое ворочается. А
так на нас и ползет,
так и ползет,
как живая!
Кабанов. Я в Москву ездил, ты знаешь? На дорогу-то маменька читала, читала мне наставления-то, а я
как выехал,
так загулял. Уж очень рад, что на волю-то вырвался. И всю дорогу пил, и в Москве все пил,
так это кучу, что нб-поди!
Так, чтобы уж на целый год отгуляться. Ни разу про дом-то и не вспомнил. Да хоть бы и вспомнил-то,
так мне бы и в ум не пришло, что тут делается. Слышал?
Кабанов. Кто ее знает. Говорят, с Кудряшом с Ванькой убежала, и того также нигде не найдут. Уж это, Кулигин, надо прямо сказать, что от маменьки; потому стала ее тиранить и на замок запирать. «Не запирайте, говорит, хуже будет!» Вот
так и вышло. Что ж мне теперь делать, скажи ты мне! Научи ты меня,
как мне жить теперь! Дом мне опостылел, людей совестно, за дело возьмусь, руки отваливаются. Вот теперь домой иду; на радость, что ль, иду?
Кабанов. Кулигин, надо, брат, бежать, искать ее. Я, братец, знаешь, чего боюсь?
Как бы она с тоски-то на себя руки не наложила! Уж
так тоскует,
так тоскует, что ах! На нее-то глядя, сердце рвется. Чего ж вы смотрели-то? Давно ль она ушла-то?
Борис. Ах, кабы знали эти люди, каково мне прощаться с тобой! Боже мой! Дай Бог, чтоб им когда-нибудь
так же сладко было,
как мне теперь. Прощай, Катя! (Обнимает ее и хочет уйти.) Злодеи вы! Изверги! Эх, кабы сила!