Неточные совпадения
Шапкин. Уж такого-то ругателя,
как у нас Савел Прокофьич, поискать
еще! Ни за что человека оборвет.
Борис. Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами, наругается всячески,
как его душе угодно, а кончит все-таки тем, что не даст ничего или так, какую-нибудь малость. Да
еще станет рассказывать, что из милости дал, что и этого бы не следовало.
Кулигин.
Как можно, сударь! Съедят, живого проглотят. Мне уж и так, сударь, за мою болтовню достается; да не могу, люблю разговор рассыпать! Вот
еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать; да когда-нибудь в другое время. А тоже есть, что послушать.
Видишь ты,
какой еще ум-то у тебя, а ты
еще хочешь своей волей жить.
Кабанов. Куда
как весело с тобой ехать! Вы меня уж заездили здесь совсем! Я не чаю,
как вырваться-то, а ты
еще навязываешься со мной.
Кабанов. Слова
как слова!
Какие же мне
еще слова говорить! Кто тебя знает, чего ты боишься! Ведь ты не одна, ты с маменькой остаешься.
Дико́й. Ну и, значит, нечего разговаривать. Что я, под началом, что ль, у кого? Ты
еще что тут!
Какого еще тут черта водяного!..
Видеть ее никогда нельзя, а
еще, пожалуй, разговор
какой выдет, ее-то в беду введешь.
Кудряш. Нет, Борис Григорьич, вы, я вижу, здесь
еще в первый раз, а у меня уж тут место насиженное, и дорожка-то мной протоптана. Я вас люблю, сударь, и на всякую вам услугу готов; а на этой дорожке вы со мной ночью не встречайтесь, чтобы, сохрани Господи, греха
какого не вышло. Уговор лучше денег.
Женщина. Толкуй
еще! Все знают, что с неба; и где был
какой бой с ней, там для памяти курганы насыпаны.
Дико́й (топнув ногой).
Какое еще там елестричество! Ну
как же ты не разбойник! Гроза-то нам в наказание посылается, чтобы мы чувствовали, а ты хочешь шестами да рожнами какими-то, прости Господи, обороняться. Что ты, татарин, что ли? Татарин ты? А? говори! Татарин?
Кабанов. Нет, постой! Уж на что
еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она,
как тень
какая, ходит, безответная. Только плачет да тает,
как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
Жаль тоже, при всей своей энергии и решимости протестовать, — которую она уже раз доказала, — у ней все
еще как будто мало самостоятельности, так сказать независимости, мало отрицания, чтобы совершенно оторваться от иных предрассудков и… глупостей.
Напротив: он еще мучительнее, еще крепче привязался к этой женщине, в которой, даже тогда, когда она отдавалась безвозвратно, все
еще как будто оставалось что-то заветное и недоступное, куда никто не мог проникнуть.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть,
как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! //
Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно будет вам.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук
еще не знав, // Он был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела
как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
Когда б он знал,
какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.