Неточные совпадения
А то вот потеха-то: был у них как-то,
еще при Паратове, костюмированный вечер; так Карандышев оделся разбойником; взял в руки топор
и бросал на всех зверские взгляды, особенно на Сергея Сергеича.
Вожеватов.
Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока разговоры утихнут, так
и Огудаловым хотелось; а он таскает Ларису на бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что того гляди наткнется на кого-нибудь. Да
еще очки надел зачем-то, а никогда их не носил. Кланяется — едва кивает; тон какой взял; прежде
и не слыхать его было, а теперь все «я да я, я хочу, я желаю».
Лариса. Мы с малолетства знакомы;
еще маленькие играли вместе; ну, я
и привыкла.
Так умейте это понять
и не приписывайте моего выбора своим достоинствам, я их
еще не вижу.
Лариса. Так это
еще хуже. Надо думать, о чем говоришь. Болтайте с другими, если вам нравится, а со мной говорите осторожнее. Разве вы не видите, что положение мое очень серьезно? Каждое слово, которое я сама говорю
и которое я слышу, я чувствую. Я сделалась очень чутка
и впечатлительна.
Кнуров. Вы можете мне сказать, что она
еще и замуж-то не вышла, что
еще очень далеко то время, когда она может разойтись с мужем. Да, пожалуй, может быть, что
и очень далеко, а ведь, может быть, что
и очень близко. Так лучше предупредить вас, чтоб вы
еще не сделали какой-нибудь ошибки, чтоб знали, что я для Ларисы Дмитриевны ничего не пожалею… Что вы улыбаетесь?
Кнуров. Что тут ценить! Пустое дело! Триста рублей это стоит. (Достает из бумажника деньги
и отдает Огудаловой.) До свиданья! Я пойду
еще побродить… Я нынче на хороший обед рассчитываю. За обедом увидимся. (Идет к двери.)
Огудалова. Что вы
еще придумываете! Ссору, что ли, затеять хотите? Так мы с Ларисой
и не поедем.
Паратов. Мне не для любопытства, Лариса Дмитриевна, меня интересуют чисто теоретические соображения. Мне хочется знать, скоро ли женщина забывает страстно любимого человека: на другой день после разлуки с ним, через неделю или через месяц… имел ли право Гамлет сказать матери, что она «башмаков
еще не износила»
и так далее…
Огудалова. Да ему
и заметить нельзя: он ничего не знает, он никогда
и не видывал, как порядочные люди обедают. Он
еще думает, что удивил всех своей роскошью, вот он
и весел. Да разве ты не замечаешь? Егo нарочно подпаивают.
Евфросинья Потаповна. Ну, покушали
и встали бы; чего
еще дожидаются? Уж достался мне этот обед; что хлопот, что изъяну! Поваришки разбойники, в кухню-то точно какой победитель придет, слова ему сказать не смей!
Евфросинья Потаповна. Да не об ученье peчь, а много очень добра изводят. Кабы свой материал, домашний, деревенский, так я бы слова не сказала, а то купленный, дорогой, так его
и жалко. Помилуйте, требует сахару, ванилю, рыбьего клею; а ваниль этот дорогой, а рыбий клей
еще дороже. Ну
и положил бы чуточку для духу, а он валит зря: сердце-то
и мрет, на него глядя.
Паратов. Да, я свою мысль привел в исполнение. Мне
еще давеча в голову пришло накатить его хорошенько
и посмотреть, что выйдет.
Иван. На катерах-с.
И посуда,
и вина, все от нас пошло-с;
еще давеча отправили; ну,
и прислуга — всё как следует-с.
Робинзон. Коли ждать, так на пристани; зачем они сюда пойдут! С пристани они прямо домой проедут. Чего им
еще? Чай,
и так сыты.
Паратов. Но
и здесь оставаться вам нельзя. Прокатиться с нами по Волге днем — это
еще можно допустить; но кутить всю ночь в трактире, в центре города, с людьми, известными дурным поведением! Какую пищу вы дадите для разговоров.
— Нет, видел: она подняла твой стакан. Если б был тут сторож, то он сделал бы то же самое,
и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу…
Около чайного стола Обломов увидал живущую у них престарелую тетку, восьмидесяти лет, беспрерывно ворчавшую на свою девчонку, которая, тряся от старости головой, прислуживала ей, стоя за ее стулом. Там и три пожилые девушки, дальние родственницы отца его, и немного помешанный деверь его матери, и помещик семи душ, Чекменев, гостивший у них,
и еще какие-то старушки и старички.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, //
И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего, что знал
еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада //
И труд,
и мука,
и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий
и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.