Коринкина. Нет, я боюсь, право, боюсь. Да уж рискну, была не была… Так вот: проводите меня к нему, останьтесь с нами весь вечер и отвезите меня домой!
Да ну, решайтесь! Ах, какой тюлень!
Неточные совпадения
Отрадина. Если ты спрашиваешь серьезно, так я тебе отвечу. Ты не беспокойся: он нужды знать не будет. Я буду работать день и ночь, чтобы у него было все, все, что ему нужно. Разве я могу допустить, чтоб он был голоден или не одет? Нет, у него будут и книжки и игрушки,
да, игрушки, дорогие игрушки. Чтобы все, что у других детей, то и у него. Чем же он хуже? Чем он виноват?
Ну, а не в силах буду работать, захвораю там, что ли…
ну что ж,
ну, я не постыжусь для него… я буду просить милостыню. (Плачет.)
Муров.
Да разве ему твоей любви мало?
Да что, в самом деле, умирать, что ли, я сбираюсь?
Ну, перестань же! Мне и так не легко расставаться с тобой, а как ты еще расплачешься…
Коринкина. А! Вы здесь!
Ну,
да, конечно, где же вам и быть!
Дудукин.
Да вы его воображаете ребенком, а ему теперь, если б он был жив, было бы двадцать лет.
Ну представьте, что мечты ваши сбылись, что вы увидите вашего сына… Вот вам сказали, что сейчас он войдет сюда…
Да вот, например: мне совсем не до вас; существуете вы на свете, или нет вас — мне решительно все равно; мы друг другу чужие,
ну, и шли бы каждый своей дорогой.
Кручинина.
Ну,
да уж как он хочет.
Кручинина.
Ну, вот я представляю, как ему будет приятно, и мне самой делается приятно. Я люблю дарить.
Да, вот что я вас попрошу. Не можете ли вы купить ему пальто готовое, получше? Деньги, сколько нужно, я заплачу. Вы потрудитесь?
Коринкина.
Ну да, нервы; будут тут нервы. Не понимаю. Просто все помешались; в здравом уме таких вещей нельзя делать.
Дудукин. А, понимаю, понимаю. Восторгался, в экстаз приходил.
Да ведь уж и игра!
Ну, вот скажи, Петя: вот ты сам был на сцене. В сцене с тобой, например?
Миловзоров. Роли плохо переписывают.
Да для кого, Нил, стараться-то?
Ну, хорошо, ты понимаешь, а другие-то! Им что ни скажи, все равно. Ведь у нас какая публика-то!
Миловзоров.
Ну, вот еще. Ты, Нил, прав: не ты один, и другие мне то же говорили;
да знаешь, жалованье небольшое, так не стоит очень стараться-то.
Коринкина. Ах,
да ничего особенного; только не будьте таким букой, не удаляйтесь от нашего общества.
Ну, что вам за компания Шмага!
Незнамов.
Ну, тогда я сумею наказать себя за глупую доверчивость;
да и еще кой-кому достанется! (Уходит.)
Муров. Я этого не знал; я думал, что это так, золотая безделушка, не представляющая никакого документа.
Ну,
да это все равно. Добрые люди обещали мне никогда не снимать с него медальона. Они, вероятно, считали его за какой-нибудь талисман или амулет, имеющий таинственную силу, или за ладанку, которую надевают детям от грыжи.
Кручинина.
Да, конечно.
Ну, вот видите ли… А вы всё советуете успокоиться.
Коринкина.
Ну,
да мало ль что? Ты представь, что мне теперь не до тебя. Что Незнамов, все скромничает?
Коринкина.
Да что вы пристаете?
Ну, вот вам! (Треплет Незнамова ласково по щеке.)
Незнамов. Вот только разве Нил-то Стратоныч, а то бы!..
Ну,
да ведь вместе домой-то поедем.
— Господа! Пожалуйста, пожалуйста! Не вынудьте меня принять меры строгости, — говорил смотритель, повторяя несколько раз одно и то же. — Пожалуйста,
да ну, пожалуйста! — говорил он слабо и нерешительно. — Что ж это? Уж давно пора. Ведь этак невозможно. Я последний раз говорю, — повторял он уныло, то закуривая, то туша свою мариландскую папироску.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «
Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… //
Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
—
Ну, вот тебе постель готова, — сказала хозяйка. — Прощай, батюшка, желаю покойной ночи.
Да не нужно ли еще чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал.