И тихого ангела бог ниспослал
В подземные копи, — в мгновенье
И говор, и грохот работ замолчал,
И замерло словно движенье,
Чужие, свои — со слезами в глазах,
Взволнованны, бледны, суровы,
Стояли кругом. На
недвижных ногах
Не издали звука оковы,
И в воздухе поднятый молот застыл…
Всё тихо — ни песни, ни речи…
Казалось, что каждый здесь с нами делил
И горечь, и счастие встречи!
Святая, святая была тишина!
Какой-то высокой печали,
Какой-то торжественной думы полна.
Тогда, на площади Петровой,
Где дом в углу вознесся новый,
Где над возвышенным крыльцом
С подъятой лапой, как живые,
Стоят два льва сторожевые,
На звере мраморном верхом,
Без шляпы, руки сжав крестом,
Сидел
недвижный, страшно бледный
Евгений.
Какой богатырь с нечеловечьим ростом скачет под горами, над озерами, отсвечивается с исполинским конем в
недвижных водах, и бесконечная тень его страшно мелькает по горам?
В нем, как в магическом зеркале, отражаются и по воле его останавливаются, застывают, отливаются в твердые
недвижные формы — все явления жизни, во всякую данную минуту. Он может, кажется, остановить саму жизнь, навсегда укрепить и поставить перед нами самый неуловимый миг ее, чтобы мы вечно на него смотрели, поучаясь или наслаждаясь.
Глаза его были закрыты, тень от черных густых волос падала пятном на словно окаменелый лоб, на
недвижные тонкие брови; из-под посиневших губ виднелись стиснутые зубы.