Был вечер; скрежеща зубами, Один из наших умирал. Куда деваться в подземелье? Кричим: «Скорей! мешаешь спать!» И стали в бешеном веселье Его мы хором отпевать: «Умри! нам всем одна дорога, Другой не будет из тюрьмы...
Вдруг кто-то крикнул: «Нет в вас бога!» — И песни не допели мы. Глядим: добро б вошел начальник, — Нет, просто выступил вперед Наш белоручка, наш молчальник, Смиренный, кропотливый Крот. Корит, грозит! Дыханье трудно, Лицо сурово, как гроза, И как-то бешено и чудно Блестят глубокие глаза.
И наконец пора пришла… В день смерти с ложа он воспрянул, И снова силу обрела Немая грудь — и голос грянул! Мечтаньем чудным окрылил Его господь перед кончиной, И он под небо воспарил В красе и легкости орлиной. Кричал он радостно: «Вперед!» — И горд, и ясен, и доволен: Ему мерещился народ И звон московских колоколен; Восторгом взор его сиял, На площади, среди народа, Ему казалось, он стоял И говорил…
Уж не каркнет ворон в поле, Уж не крикнет галка там, Не трещат сороки боле, Только скачут по кустам. Дятлы, Игоря встречая, Стуком кажут путь к реке. И, рассвет веселый возвещая, Соловьи ликуют вдалеке.
Это крикнул Иван Иваныч, и крик его был не болтливый и убедительный, как обыкновенно, а какой-то дикий, пронзительный и неестественный, похожий на скрип отворяемых ворот.