Но вы, вы, создание чистое и наивное, вы, кроткая, которой судьба едва не соединилась с моею, по
воле одного капризного и самовластного сердца, вы, может быть, с презрением смотревшая, когда я проливал мои малодушные слезы накануне несостоявшегося нашего брака; вы, которая не можете, кто бы вы ни были, смотреть на меня иначе как на лицо комическое, о, вам, вам последний крик моего сердца, вам последний мой долг, вам одной!
В истории Петра, может быть, резче, нежели где-нибудь, высказалось как будто полное отрешение от прошедшего, полный и быстрый переворот
волею одного человека, вопреки привычкам и инстинктам народным.
В следующей статье мы будем иметь случай показать, как мало благодетельного значения имело византийское влияние в историческом развитии Руси; теперь же заметим только, что, видно, слабо оно действовало в сердцах русских, когда не могло противостоять
воле одного человека, да и то напавшего на него не прямо, а очень и очень косвенно, при реформе государственной.
Когда Суворов Прагу осаждал, // Ее отец служил у нас шпионом, // И раз, как он украдкою гулял // В мундире польском вдоль по бастионам, // Неловкий выстрел в лоб ему попал. // И многие, вздохнув, сказали: «Жалкой, // Несчастный жид, — он умер не под палкой!» // Его жена пять месяцев спустя // Произвела на божий свет дитя, // Хорошенькую Тирзу. Имя это // Дано по
воле одного корнета.
Неточные совпадения
Влас наземь опускается. // «Что так?» — спросили странники. // — Да отдохну пока! // Теперь не скоро князюшка // Сойдет с коня любимого! // С тех пор, как слух прошел, // Что
воля нам готовится, // У князя речь
одна: // Что мужику у барина // До светопреставления // Зажату быть в горсти!..
Левин стал на ноги, снял пальто и, разбежавшись по шершавому у домика льду, выбежал на гладкий лед и покатился без усилия, как будто
одною своею
волей убыстряя, укорачивая и направляя бег. Он приблизился к ней с робостью, но опять ее улыбка успокоила его.
— Это слово «народ» так неопределенно, — сказал Левин. — Писаря волостные, учителя и из мужиков
один на тысячу, может быть, знают, о чем идет дело. Остальные же 80 миллионов, как Михайлыч, не только не выражают своей
воли, но не имеют ни малейшего понятия, о чем им надо бы выражать свою
волю. Какое же мы имеем право говорить, что это
воля народа?
Одно время, читая Шопенгауера, он подставил на место его
воли — любовь, и эта новая философия дня на два, пока он не отстранился от нее, утешала его; но она точно так же завалилась, когда он потом из жизни взглянул на нее, и оказалась кисейною, негреющею одеждой.
Лошадей запускали в пшеницу, потому что ни
один работник не хотел быть ночным сторожем, и, несмотря на приказание этого не делать, работники чередовались стеречь ночное, и Ванька, проработав весь день, заснул и каялся в своем грехе, говоря: «
воля ваша».