Неточные совпадения
Бога ведь ставила ей она во свидетели, что заменит сиротке
родную мать.
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил он, стоя на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам на придачу. Больше, ей-Богу, нет у меня ничего… И рад бы что дать, да нечего,
родной… При случае встретились бы где, угостил бы я тебя и деньжонок аль чего-нибудь еще дал бы… Мне бы только на волю-то выйти, тотчас раздобудусь деньгами. У меня тут купцы знакомые на ярманке есть, седни же найду работу… Не оставь, Василий Фадеич, Христом
Богом прошу тебя.
Сыновьями не благословил
Бог Зиновья Алексеича, не было у него по делам
родного, кровного помощника, на кого бы он мог, как на самого себя, во всем положиться.
«
Бог счастье отнимет, кто
родню на чужбине покинет», — говаривала Татьяна Андревна.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад
родной брат, то один, то другой на тебя поглядит…
Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
«Ведай, Флена Васильевна, что ты мне не токмо дщерь о Господе, но и по плоти
родная дочь. Моли
Бога о грешной твоей матери, а покрыет он, Пресвятый, своим милосердием прегрешения ея вольные и невольные, явные и тайные. Родителя твоего имени не поведаю, нет тебе в том никакой надобности. Сохрани тайну в сердце своем, никому никогда ее не повеждь. Господом
Богом в том заклинаю тебя. А записку сию тем же часом, как прочитаешь, огню предай».
— Полно,
родная, перестань убиваться, — любовно молвил он ей, положив руку на ее плечо. —
Бог не без милости, не унывай, а на него уповай. Снова пошлет он тебе и хорошую жизнь и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы к нему с земной печалью, а он, свет, к нам с небесной милостью. Для того и не моги отчаиваться, не смей роптать. То знай, что на каждого человека
Бог по силе его крест налагает.
— Не ропщу я,
родной, николи
Бога ропотом я не гневила, — сказала Пелагея тихо, поднявши голову и взглянув на деверя чистым, ясным, правдой и смиреньем горевшим взором.
— Садитесь,
родные, закусим покамест, — весело сказал Герасим. — А ты, невестушка, хозяйничай. Иванушка, Гаврилушка, тащите переметку, голубчики, ставьте к столу ее. Вот так. Ну, теперь
Богу молитесь.
— На доброте на твоей поклоняюсь тебе, братец
родной, — через силу он выговаривал. — Поклон тебе до земли, как
Богу, царю али родителю!.. За то тебе земной поклон, что не погнушался ты моим убожеством, не обошел пустого моего домишка, накормил, напоил и потешил моих детушек.
— Будет жив паренек, будет жив,
родная! Молись
Богу, благодари святого блаженного!
Эй, кто пиво варил? Эй, кто затирал?
Варил пивушко сам
Бог, затирал святый дух.
Сама матушка сливала, с
Богом вкупе пребывала,
Святы ангелы носили, херувимы разносили,
Херувимы разносили, архангелы подносили…
Скажи, батюшка
родной, скажи, гость дорогой,
Отчего пиво не пьяно? Али гостю мы не рады?
На святом кругу гулять, света
Бога прославлять,
Рады, батюшка
родной, рады, гость дорогой,
В золоту трубу трубить, в живогласну возносить.
О тайне же сокровенной, о святом служении
Богу и агнцу не должна никому сказывать: ни отцу
родному, ни отцу духовному, ни царю и никому, кто во власти…
— Будьте вы и мне
родным отцом… в моем сиротстве… как были вы Груне, — с низким поклоном чуть не до земли отчаянным голосом сказала вся в слезах Дуня, обращаясь к Патапу Максимычу. — Войдите в трудное мое положение!
Бог не оставит вас за то своими милостями. Сжальтесь, смилуйтесь надо мной, отец мой второй!
— Слава
Богу, — сказала Дуня. — Как только вспомню я, что у меня дядя
родной в полону, сердце кровью так и обольется… Поскорее бы уж вынес его Господь… Дарья Сергевна как у вас поживает?
— Полно, Микеша, полно,
родной ты мой, — с навернувшимися слезами молвил Патап Максимыч… — Не поминай! Было время, да уж нет его, была у меня любимая доченька, в могиле теперь лежит, голубушка… Не воротишь дней прошлых, Микеша… Полно ты меня сокрушать.
Бог все к хорошему в здешнем свете строит, ни коему человеку не понять благостных путей его. Про него-то что хотел говорить ты? Про певуна-то нашего, про посланника архиерейского?
Умирать стану с голоду, а никому не поклонюсь; во всю жизнь одному только богачу поклонился я, Христом
Богом просил помощи моей старости, помощи
родной семье, и то ничего не выпросил.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся
родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно
родные. //
Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь,
родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; // А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно,
Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей
родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
— Ну нет, в силах! У тетушки натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит в губернаторы, приплелся ей в
родню…
бог с ним! может быть, и успеет!
Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.
Вы не поверите, ваше превосходительство, как мы друг к другу привязаны, то есть, просто если бы вы сказали, вот, я тут стою, а вы бы сказали: «Ноздрев! скажи по совести, кто тебе дороже, отец
родной или Чичиков?» — скажу: «Чичиков», ей-богу…