Неточные совпадения
Мрачен, грозен, властен стал с другими, скуп, суров, неподступен для всех подначальных. С утра до ночи черною, хмарою тучей ходил, но как только взглянет на
отца веселыми синенькими глазками Дуня — он тотчас просияет, и тут
проси у него что хочешь.
— Решил я. Стану
просить мать Манефу, приняла бы к себе Дуню… А вы уж ее не оставьте, Дарья Сергевна, поживите с ней, покамест будет она в обученье. Она ж и привыкла к вам… Обидно даже немножко — любит она вас чуть ли не крепче, чем родного
отца.
Мутится у Дуни в очах, сердце так и стучит, голова кружится, стало ей страшно; тихонько
просит она
отца удалиться от этого шума и гама.
Отец Израиль много доволен бывал, ежели
просили у него на время Софронушку — не даром ведь.
— Не вздумает ли обитель нашу посетить? Давненько не жаловала, третий год уж никак… Поклон ей усердный от меня, да молви,
отец, мол, игумен покорнейше
просит его обитель посетить, — сказал Израиль.
— Доложу, — молвил Пахом. И, немного переждав, сказал: — Марья Ивановна, почитаючи
отца Софрония, наказывала
попросить у вашего высокопреподобия, отпустили бы вы его повидаться с ней.
— Да ведь ежели ваше высокопреподобие отпустите
отца Софрония, так я до самых Луповиц нигде не остановлюсь и назад так же повезу. А в Луповицах из барского дома ходу ему нет, — сказал Пахом. — Явите милость, Марья Ивановна крепко-накрепко приказала
просить вас.
— Кланяйся,
проси благословения у
отца игумена, — сказал Анатолий, нагибая голову юродивому.
Катенька Кислова с
отцом в город уехали. Стосковалась по ней больная мать,
просила хоть на короткое время побывать у нее. Не хотелось Катеньке ехать, но, делать нечего, — скрепя сердце рассталась с Варенькой и Дуней. Со слезами проводила ее Варенька, сдержанно простилась Дуня.
— Очень близко, — отвечал
отец Прохор. — И ежели, Бог даст, увидитесь, лихом она меня не помянет. А могу ли я у вас
попросить какого-нибудь видимого знака в доказательство, что близки вы с Авдотьей Марковной? — продолжал после короткого молчания
отец Прохор. — Извините, не зная вас лично, вполне довериться не могу…
Вексель в три тысячи рублей, выданный Марку Данилычу Сивковым, Дуня послала по почте. В письме к Поликарпу Андреичу, извещая о кончине
отца,
просила она, чтобы он, взяв половину денег в благодарность за данный ей приют, другую половину вручил бы
отцу Прохору.
«А по отъезде из Луповиц Аграфены Петровны, коей при сем покорнейше
прошу засвидетельствовать усерднейшее наше почтение и благодарность за неоставление нас, бедных и беспомощных, — писал
отец Прохор, — у нас, в Луповицах, произошли неожиданные новости.
Извещали меня о внезапной болезни Марка Данилыча и
просили сейчас же тебя привезти, чтоб
отца в живых ты застала.
— Ты не понимаешь. Он ведь у меня слепенький к себе самому. Он себя не видит. Ему — поводырь нужен, нянька нужна, вот я при нем в этой должности… Лида,
попроси отца… впрочем — нет, не надо!
Тогда Поликрат захотел сам ехать к Оройтесу — смотреть его богатства. В эту самую ночь дочь Поликрата увидела во сне, что он будто висит на воздухе. Дочь и стала
просить отца, чтоб он не ездил к Оройтесу; но отец рассердился и сказал, что он ее не отдаст замуж, если она не замолчит сейчас. А дочь сказала: «Я рада никогда не идти замуж, только не езди ты к Оройтесу: я боюсь, что с тобой случится беда».
Неточные совпадения
— Еще я
попрошу вас, — сказал Чичиков, — пошлите за поверенным одной помещицы, с которой я тоже совершил сделку, сыном протопопа
отца Кирила; он служит у вас же.
Во владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться; учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла пора на службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с тем чтобы узнать в палате, по мнению
отца, службу существенную, определился вместо того в полк и написал к
отцу уже по своем определении,
прося денег на обмундировку; весьма естественно, что он получил на это то, что называется в простонародии шиш.
— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул он. —
Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! Я уж, право, думал, что ко мне никто не заедет. Всяк бегает меня, как чумы: думает —
попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной! Что делать? свинья свиньей зажил. Извините, господа, что принимаю вас в таком наряде: сапоги, как видите, с дырами. Да чем вас потчевать, скажите?
Пусть видят все, весь Петербург, как милостыни
просят дети благородного
отца, который всю жизнь служил верою и правдой и, можно сказать, умер на службе.
— Знаю и скажу… Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду
просить к тебе, а просто скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это сказать тебе, еще тогда, когда
отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это подумал. Прощай. Руки не давай. Завтра!