Неточные совпадения
Издревле та сторона была крыта лесами дремучими, сидели в них мордва, черемиса, булгары, буртасы и другие язы́ки чужеродные;
лет за пятьсот и поболе того русские люди стали селиться в той стороне. Константин Васильевич, великий князь Суздальский, в половине XIV века перенес свой стол из Суздаля в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских людей и расселил их
по Волге,
по Оке и
по Кудьме. Так летопись говорит, а народные преданья вот что сказывают...
В стары
годы на Горах росли леса кондовые, местами досель они уцелели, больше
по тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва живут. Любят те племена леса дремучие да рощи темные, ни один из них без ну́жды деревцá не тронет; рони́ть лес без пути, по-ихнему, грех великий,
по старинному их закону: лес — жилище богов. Лес истреблять — Божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис, и чувашин.
С краю исстари славных лесов Муромских, в лесу Салавирском, что раскинулся
по раздолью меж Сережей и Тешей, в деревушке Родяковой, что стоит под самым почти Муромом, тому назад
лет семьдесят, а может и больше, жил-поживал бедный смолокур и потом «темный богач» Данило Клементьев.
Зараз двух невест братья приглядели — а были те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые, той и другой
по восьмнадцатому годочку только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в том
году был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо было в Астрахань до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в один день.
Домой воротясь, Марко Данилыч справил
по брате доброе поминовенье:
по тысяче нищих кажду субботу в его доме кормилось, целый
год канонницы из Комарова «негасиму» стояли, поминали покойника
по керженским скитам,
по черниговским слободам, на Иргизе, на Рогожском кладбище.
— Родитель помер в одночасье!.. Брат в море потонул!.. Она, в таких молодых
годах, померла!.. Господи! Ты,
по Писанию, мстишь до седьмого колена!.. Но ты ведь, Господи, и милостив!.. Излей на меня всю ярость свою, но Дуню мою сохрани, Дуню помилуй!..
Каждый
год не
по одному разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке, где поселился отец его, построил большой каменный дом, такой, что и в губернском городе был бы не из последних…
Богатства росли с каждым
годом — десяти
лет после братниной смерти не минуло, а Марка Данилыча стали уж считать в миллионе, и загремело
по Волге имя его.
Отец-от отопком щи хлебал, матенка на рогожке спала, в одном студеном шушунишке
по пяти
годов щеголяла, зато какая-то, пес их знает, была елистраторша, а дочку за секлетаря, что ли, там за какого-то выдала…
Евдокиин день в том
году приходился в среду на четвертой неделе поста;
по старинному обычаю, за обедом подали «кресты» из тертого на ореховом масле теста.
— Путает много она
по минеи-то, — сказала Дарья Сергевна. —
По псалтырю еще бредет, а
по минеи ей не сладить. Чтоб опять такого ж соблазну не натворила, как в прошлом
году.
— А в позапрошлом
году, помните, как на Троицу
по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж и то надо взять, Марко Данилыч, не нашего ведь она согласу…
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать, не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько
лет… «А впрочем, — подумал он, — и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю…
Лето в отъезде,
по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
По́
лету Дунюшке домик в Манефиной обители поставили и, как надо, по-богатому, отделали его.
Раз
по пяти, иной
год и чаще наезжал в Комаров Марко Данилыч на дочку поглядеть и каждый раз гащивал у нее недели
по две и
по три.
Когда же минуло Дуне восемнадцать
лет, отец подарил ей обручальное колечко, примолвив, чтоб она, когда придет время, выбирала жениха
по мыслям,
по своей воле, а он замужеством ее нудить никогда не станет.
— Напрасно так говорите, — покачивая головой, сказал Смолокуров. —
По нонешнему времени эта коммерция самая прибыльная — цены, что ни
год, все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.
— Верно, — подтвердил Василий Фадеев. —
По нонешним ценам у Макарья, пожалуй, и больше четырех-то целковых пришлось бы. Плотники ноне
по рублю да рублю двадцати на серебро брали, крючники
по полтине да
по шести гривен, солоносы
по семи… Вот каки нонешним
годом Господь цены устроил… Да!
Родителя его, Федора Меркулыча, знал достаточно, иной
год соседями
по ватагам бывали, в Юсуповских водах участки рядом снимали.
— Известно,
по нонешним
годам много строже пошло, — встряхнув волосами, молвил приказчик. — Однако ж никто как Господь… Бог милостив.
Хлестнул извозчик добрую красивую обвенку, и дробной рысцой побежала она
по шоссейной дороге Сундучного ряда… После долгих расспросов, после многих переездов от одного трактира к другому Марко Данилыч отыскал наконец тот, где в этом
году рыбные торговцы
по вечерам собирались…
На сто восемьдесят миллионов, а
годами и больше того товару на Макарьевскую свозится, на сто шестьдесят и больше продается, и все обороты делаются
по трактирам.
Лет шестьдесят тому, когда ставили ярманку возле Нижнего, строитель ее, ни словечка по-русски не разумевший, а народных обычаев и вовсе не знавший, пожелал, чтоб ярманочные дела на новом месте пошли на ту же стать, на какую они в чужих краях идут.
Был тут еще Веденеев Дмитрий Петрович, человек молодой, всего друго
лето стал вести дела
по смерти родителя.
Тем еще много досаждал всем Орошин, что
года по четыре сряду всю рыбу у Макарья скупал, барыши в карман клал богатые, а другим оставлял только объедышки.
Промысел его не из важных был; в дырявых лаптях, в рваной рубахе, с лямкой на груди каждое
лето он раза
по два и
по три грузными шагами мерил неровный глинистый бечевник Волги от Саратова до Старого Макарья али до Рыбной.
Да и как каждый
год по нескольку сотен тысяч пудов медных денег тайком перелить?
И первый
год, и второй греку верой и правдой служил он, на третий, сведя знакомство с кизильбашами и даже выучась говорить по-ихнему, стал и свои пятаки продавать.
Когда исполнилось ему восемнадцать
лет, мать, опасаясь, чтобы не смутил его враг рода человеческого и не ввел бы во грех, затворяющий,
по ее убежденью, райские двери, стала ему невесту приискивать.
По пятнадцатому
году, когда тот дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти жизнь провела в нем безвыездно и ни за что бы на свете не согласилась на старости
лет перебраться на новое место.
Еще
годов не выходило Лизавете Зиновьевне, как матушки да тетушки мало-мальски заметных
по купечеству женихов стали намекать насчет сватовства, но Татьяна Андревна речи их поворачивала на шутку.
— Такое уж наше дело, — отвечал Меркулов. — Ведь я один, как перст, ни за мной, ни передо мной нет никого, все батюшкины дела на одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю,
по весне на взморье, на ватагах,
летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
И родных своих
по скорости чуждаться стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух
лет не прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
По зимам и в темные ночи осенние, когда Меркулов в отлучках бывал, видалась она с полюбовником в уютной спаленке, до вторых петухов с ним просиживала возле изразцовой печки на теплой лежаночке, а
летом миловалась с ним в зеленом саду, в частом вишенье, орешенье и весело над постылым мужем посмеивалась.
— Прочить в черницы, точно, не прочила, — сказал Петр Степаныч. — Я ведь каждый
год в Комарове бываю, случалось там недели
по три,
по четыре живать, оттого ихнюю жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу, не посмела бы. Патап-от Максимыч не пожалел бы сестры
по плоти, весь бы Комаров вверх дном повернул.
Расходятся мирно и тихо
по избам, и там в первый раз после
лета вздувают огни. Теперь барские дожинные столы перевелись, но у зажиточных крестьян на Успеньев день наемным жнеям и жнецам ставят еще сытный обед с вином, с пивом и непременно с деженем, а после обеда где-нибудь за околицей до поздней ночи молодежь водит хороводы, либо, рассевшись
по зеленому выгону, поет песни и взапуски щелкает свежие, только что созревшие орехи.
— Красота-то где будет церковная? Ведь без малого двести
годов сияла она в наших часовнях, двести
годов творились в них молитвы
по древнему чину за всех христиан православных… И того лишиться должны!.. Распу́дится наше словесное стадо, смолкнет пение за вся человеки и к тому не обновится… Древнее молчание настанет… В вертепах и пропастях земных за имя Христово придется нам укрываться…
С того
года как Марко Данилыч отдал Дуню в Манефину обитель на воспитанье, Таифа бывала у него каждую ярманку в караване. Думала и теперь, что он по-прежнему там на одной из баржей проживает.
По три
года каждым
летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого
года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что будет злою женой, неугодливой.
Смолокуров платил хорошо, гораздо больше других старых рыбников, расчеты давал верные, безобидные и, опричь того, раза
по три в
году награды и подарки жаловал, глядя
по усердию.
Ниже истока Ахту́бы, с лишком на двадцать сажен высится правый берег широкой Волги. Здесь край так называемых Гор. Дальше пойдут отлогие берега, песчаные степи, кочевья калмыков. Берег глубоким оврагом разрезан.
По дну того оврага речка струится; про эту речку такое сказанье идет от
годов стародавних.
Один
год сплавной из Верховья лес продавал, другой — хлебом да рыбой торговал, а не то
по соседству елтонскую соль закупал и на волах отправлял ее с чумаками в Воронеж.
Думал Меркулов пароход кабестанный нанять — и тут неудача: пароходов
по Волге в то время еще немного ходило, и все они были заподряжены на целое
лето.
— А то могу доложить вашей милости, что
по нонешнему
году этот товар самый что ни на есть анафемский. Провалиться б ему, проклятому, ко всем чертям с самим сатаной, — отвечал Корней.
Русый,
лет сорока, невысокого роста, в теплой суконной сибирке, только что потрапезовал он на сон грядущий и, сбираясь улечься на боковую, обратился лицом к востоку, снял картуз и стал на молитву, крестясь
по старине двуперстно.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза
по три или
по четыре в
году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
— Мы с тобой не доживем, хоть бы писано на роду нам было
по сотне
годов прожить… Сразу старых порядков не сломаешь. Поломать сильной руке, пожалуй, и можно, да толку-то из того не выйдет… Да хотя бы и завелись новые порядки, так разве Орошины да Смолокуровы так вдруг и переведутся?.. Станут только потоньше плутовать, зато и пошире.
Намокшие травы низко склонились к земле, примолкло все живое, притихло, лишь изредка на роняющей желтые листья березе закаркает отчаянно мокрая ворона, либо серый,
летом отъевшийся русак, весь осклизлый от мокреты, высунет, прядая ушами, головку из растрепанного ветром, полузасохшего бурьяна и, заслышав вдали топот лошадиных копыт, стремглав метнется в сторону и с быстротой вольного ветра клу́бом покатится
по полю, направляя пугливый свой бег к перелеску.
— Не богата здоровьем, — молвил Ермило Матвеич. — А впрочем, старица тверда.
По моему рассужденью, какие бы ей беды впереди ни были, все-таки до ста
годов проскрипит… Плотию хоша немощнá, зато духом ух какая крепкая! Кремень старица, как есть железная!..
О Фленушке задумался. «Отчего это она слова со мной не хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?.. Кажется, я на все был готов — третье
лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?..
По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»