Неточные совпадения
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег
не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот
беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то
не знаю к кому.
—
Не в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она
знала, что этой
беды им
не избыть. И домá для того в городе приторговала, и, ежели
не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то
беда приключилася, так ей стало
не в пример горчее.
— Жили мы жили,
не знали ни
бед, ни напастей, — на каждом слове судорожно всхлипывая, стала говорить мать Таисея комаровская, игуменья обители Бояркиных.
Плакалась Таифа на грозящие
беды, жалобилась на тяжкое обстояние и,
зная, что собеседницы из избы сору
не вынесут, принялась рассказывать, как мать Манефа по совету с нею полагает устроиться после выгонки.
—
Не я, Петя, пью, — заговорила она с отчаяньем в голосе. — Горе мое пьет!.. Тоска тоскучая напала на меня, нашла со всего света вольного… Эх ты, Петя мой, Петенька!..
Беды меня поро́дили, горе горенское выкормило, злая кручинушка вырастила… Ничего-то ты
не знаешь, мил сердечный друг!
— Сыскать-то где мне его, Тимофей Гордеич? — сказал Веденеев. —
Знал бы я, где он скрывается, так
не стал бы чиниться. Дохнуть бы
не дал ему, разом скрутил бы!.. Да
не могу добиться, где он теперь. Вот беда-то моя!
— Сама
не знаю и домыслиться
не могу, что за сокровенные тайны, — в недоумении разводя руками, отвечала Дарья Сергевна. — А сдается, что тут что-то недоброе. Сбивает она нашу голубушку с пути истинного. В свою, должно быть, великороссийскую церковь хочет ее совратить. Вот чего боюсь, вот чего опасаюсь, Марко Данилыч… Как подумаю, так сердце даже кровью обольется, так и закипит… Ох, Господи, Господи!.. До каких
бед мы дожили.
— Какие тут
беды? Где они? — сказал Марко Данилыч. — Помстилось вам, что Марья Ивановна в великороссийскую хочет Дуню свести… Поп, что ли, она консисторский? Нужно ей очень! Толком
не поняли, — сами же говорите, — да
не знай каких страхов и навыдумывали.
— Еще
не знаю, — отвечала Марья Ивановна, — пока до меня
не доходило. Да я, впрочем, и разыскивать
не стану.
Не такое время теперь. Долго ли до
беды?
—
Не то увидит вас Марья Ивановна да
узнает, что вы у меня остановились, тогда чтобы
беды какой
не случилось, особливо для меня.
Чего только
не приходило ей в голову, но,
не зная тайн фармазонской веры,
не могла она представить себе о
беде, грозившей Дуне.
— Плачет, убивается, — отвечала Дарья Сергевна. — Да как и
не убиваться, Герасим Силыч, девушка молоденькая, никаких делов
не знает, а тут еще по приезде-то всего каких-нибудь полчаса родителя в живых видела. Пошли отдохнуть с дороги, а тут и приключилась
беда. Без памяти теперь лежит, сердечная, сиротка наша бедная, горемычная.
Неточные совпадения
— Молчи ж! — прикрикнул сурово на него товарищ. — Чего тебе еще хочется
знать? Разве ты
не видишь, что весь изрублен? Уж две недели как мы с тобою скачем
не переводя духу и как ты в горячке и жару несешь и городишь чепуху. Вот в первый раз заснул покойно. Молчи ж, если
не хочешь нанести сам себе
беду.
«Сестрица!
знаешь ли,
беда!» // На корабле Мышь Мыши говорила: // «Ведь оказалась течь: внизу у нас вода // Чуть
не хватила // До самого мне рыла».
— Полно,
не распечатывай, Илья Иваныч, — с боязнью остановила его жена, — кто его
знает, какое оно там письмо-то? может быть, еще страшное,
беда какая-нибудь. Вишь, ведь народ-то нынче какой стал! Завтра или послезавтра успеешь —
не уйдет оно от тебя.
— Я бы и
не шутил, если б дело шло
не об Илье, а о другом, — оправдывался он, — там ошибка могла бы кончиться…
бедой: но я
знаю Обломова…
— Ну, будет, будет! И тебе тяжело, я
знаю. Что делать?
Беды большой нет. Бог милостив… благодарствуй… — говорил он, уже сам
не зная, что говорит, и отвечая на мокрый поцелуй княгини, который он почувствовал на своей руке, и вышел из комнаты.