Неточные совпадения
Как возговорит белый царь
людям своим: «Ой вы гой еси, мои слуги верные, слуги верные, неизменные, вы подите-ка, поглядите-ка
на те ли
на горы
на Дятловы, что там за березник мотается, мотается-шатается, к земле-матушке преклоняется?»…
Таковы сказанья
на Горах. Идут они от дедов, от прадедов. И у русских
людей, и у мордвы с черемисой о русском заселенье по Волге преданье одно.
Привычка осталась; и теперь
на Горах, где живут коренные русские
люди, не помесь с чужеродцами, а чистой славянской породы, лесов больше нет, остались кой-где рощицы, кустарник да ёрники…
Сам Бог
на пользу
человекам вырастил лес, значит, руби его, сколько тебе надо».
Исстари велся тот промысел: еще
на Стоглавом соборе, жалуясь Грозному
на поганские обычаи, архиереи про сергачей говорили, что они «кормяще и храняще медведя
на глумление и
на прельщение простейших
человек… велию беду
на христианство наводят».
Во дни Петра Великого посадские
люди из Мурома братья Железняковы да третий Кирилл Мездряков руду железную
на Оке сыскали.
Подобрал товарищей, всех своих приказчиков взял, «разъездных», и поехали они артелью
человек в тридцать
на санях в Каспийское море.
На нашей половинке пять
человек,
на той двадцать четыре, там и хозяин.
Мрачно стало смотреть
на мир и
на всех
людей, опричь подраставшей Дуни, — в нее же душу свою положил.
Зато каждый раз получала от согрешивших «деяние благо», потому что очень уж была горазда отмаливать грехи учреждавших в угоду дьяволу и
на прельщение
человекам демонские празднества.
Невзлюбила она Анисью Терентьевну и, была б ее воля, не пустила б ее
на глаза к себе; но Марко Данилыч Красноглазиху жаловал, да и нельзя было идти наперекор обычаям, а по ним в маленьких городках Анисьи Терентьевны необходимы в дому, как сметана ко щам, как масло к каше, — радушно принимаются такие всюду и, ежели хозяева
люди достаточные да тороватые, гостят у них подолгу.
Только
на самое себя сплеток не плетет, а то
на всех,
на всех, что ни есть
на свете
людей…
— А
люди как
на это посмотрят, Марко Данилыч? — строго взглянув
на него, взволнованным голосом тихо возразила Дарья Сергевна. — Ежели я, отпустивши в чужие
люди Дунюшку, в вашем доме хозяйкой останусь,
на что это будет похоже?.. Что скажут?.. Подумайте-ка об этом…
Потому, знаете, живем
на виду, от недобрых
людей клеветы могут пойти по́ миру — говядину, дескать, едят у Манефиных, скоромничают.
— Полноте, Марко Данилыч!.. Никогда от нас этого вы не услышите, — возразила Макрина. — Всяк злак
на службу
человеком, сказано…
— И табак
на пользу
человекам.
Но нельзя же Дуню
на баржу везти, всякий непривычный
человек за полверсты от рыбного каравана нос затыкает, уж не хорошо больно попахивает.
— Дело непривычное, — улыбаясь
на дочь, молвил Марко Данилыч. — Людей-то мало еще видала. Город наш махонький да тихой,
на улицах ни души, травой поросли они. Где же Дунюшке было
людей видеть?.. Да ничего, обглядится, попривыкнет маленько. Согрешить хочу, в цирк повезу, по театрам поедем.
Дурно ей было,
на простор хотелось, а восточный
человек не отходит, как вкопанный сбоку прилавка стоит и не сводит жадных глаз с Дуни, а тут еще какой-то офицер с наглым видом уставился глядеть
на нее.
— С тетей-то и дома насиделась бы, — молвил Марко Данилыч. — Коль
на месте сидеть, так незачем было и
на ярманку ехать… Не
на то привезена, чтоб взаперти сидеть.
Людей надо смотреть, себя показывать.
— С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. — По тамошним местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а деньги тоже водятся. Это как-то они,
человек с десяток, складчи́ну было сделали да
на складочны деньги стеариновый завод завели. Не пошло. Одни только пустые затеи. Другие-то, что с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
Опять же рыбу, как ни посоли, всю съедят, товар
на руках не останется; серому
человеку та только рыба и лакома, что хорошо доспела, маленько, значит, пованивает.
— Своего, заслуженного просим!.. Вели рассчитать нас, как следует!.. Что же это за порядки будут!.. Зáдаром
людей держать!.. Аль
на тебя и управы нет? — громче прежнего кричали рабочие, гуще и гуще толпясь
на палубе. С семи первых баржей, друг дружку перегоняя, бежали
на шум остальные бурлаки, и все становились перед Марком Данилычем, кричали и бранились один громче другого.
— Расчет давай!.. Сейчас расчет!.. Нечего отлынивать-то!.. Жила ты этакой!.. Бедных
людей обирать!.. Не бойсь, не дадут тебе потачки… И
на тебя суд найдем!.. Расчет подавай!..
Взглянул приказчик
на реку — видит, ото всех баржей плывут к берегу лодки,
на каждой
человек по семи, по восьми сидит. Слепых в смолокуровском караване было наполовину.
На всем Низовье по городам, в Камышах и
на рыбных ватагах исстари много народу без глаз проживает. Про Астрахань, что бурлаками Разгуляй-городок прозвана, в путевой бурлацкой песне поется...
А то пошла бы переборка рабочих да дознались бы, что
на баржах больше шестидесяти
человек беспаспортных, может, из Сибири беглых да из полков, — тогда бы дешево-то, пожалуй, и не разделались.
— Нет, уж ты, Василий Фадеич, яви Божеску милость, попечалуйся за нас, беззаступных, — приставали рабочие. — Мы бы тебя вот как уважили!.. Без гостинца, милый
человек, не остался бы!.. Ты не думай, чтобы мы
на шаромыгу!..
— Будет с тебя, милый
человек, ей-Богу, будет, — продолжал Архип, переминаясь и вертя в руках оборванную шляпенку. — Мы бы сейчас же разверстали, по скольку
на брата придется, и велели бы Софронке в книге расписаться: получили, мол, в Казани по стольку-то, аль там в Симбирске, что ли, что уж, тебе виднее, как надо писать.
Сама еще не вполне сознавая неправду, Дуня сказала, что без отца
на нее скука напала. Напала та скука с иной стороны. Много думала Дуня о запоздавшем к обеду отце, часто взглядывала в окошко, но
на память ее приходил не родитель, а совсем чужой
человек — Петр Степаныч. Безотвязно представал он в ее воспоминаньях… Светлый образ красивого купчика в ярком, блестящем, радужном свете она созерцала…
—
Человек у меня есть. Для него спрашиваю, — ответил Доронин, смотря
на что-то в окошко.
—
Человек хороший, — молвил Зиновий Алексеич. —
На низу у него многонько-таки этого тюленьего жиру. И рыбий есть — топил из бешенки… Да делишки-то у него маленько теперь позамялись — до сей поры не весь еще товар
на баржи погружен. Разве, разве к Рождеству Богородицы прибудет сюда.
— Да, Федор Меркулыч
человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку
на жир не топил, «грешно, говорил, таку погань в народ пускать, для того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял шило
на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
У вас же нашлись бы
люди, что
на первях помогли бы советом…
— Главное,
на людях-то было бы пристойно да обычливо, — поддакнул Марко Данилыч. — Вот и Петра Степаныча прихватим, — с улыбкой прибавил он.
— Самый буянственный
человек, —
на все стороны оглядываясь, говорил Василий Фадеев. — От него вся беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч,
на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть что не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только что отплыли вы, еще в виду косная-то ваша была, Сидорка, не говоря ни слова, котомку
на плечи да
на берег. За ним все слепые валом так и повалили.
Стоял тот навес
на длинных шестах; в хороший ветер его со всеми
людьми могло бы сдунуть в самую глубь реки.
Супротив Доронина по пшену
на всей Волге не было ни единого
человека.
Наемным приказчикам большой веры не давал; хоть и добрый был
человек, благодушный и всякому был рад помощь оказать, но приказчикам
на волос не верил.
Добр, незлопамятен русский
человек; для него что прошло, то минуло, что было, то былью поросло; дедовских грехов
на внуках он не взыщет ни словом, ни делом.
На плесу
человек был бедовый, а дома самый смиренный, ровно с него взята была волжская поговорка: «дома баран, а
на плесу буян».
С самого начала «Алешка беспутный» выказал себя
на воровское дело самым способным
человеком.
Живя
на мельнице, мало видели они
людей, но и тогда, несмотря
на младенческий еще почти возраст, не были ни дики, ни угрюмы, ни застенчивы перед чужими
людьми, а в городе, при большом знакомстве, обходились со всеми приветно и ласково, не жеманились, как их сверстницы, и с притворными ужимками не опускали, как те, глаз при разговоре с мужчинами, не стеснялись никем, всегда и везде бывали веселы, держали себя свободно, развязно, но скромно и вполне безупречно.
Только что заневестилась старшая, молодежь стала
на нее заглядываться, стала она заглядываться и
на младшую, а старые
люди, любуясь
на сестриц-красавиц, Зиновью Алексеичу говаривали: «Красен, братец, дочками — умей зятьев подобрать, а выбрать будет из кого, свахи все пороги у тебя обобьют».
Тихой радостью сияла Татьяна Андревна, видя, как молодые сыновья самых первых московских тузов-миллионщиков не сводят жадных взоров с ее дочерей и как
люди пожилые, степенные, поглядывают
на них с довольной и одобрительной улыбкой.
А этого молодца признала? — сказал Зиновий Алексеич, указывая
на выходившего из передней молодого
человека.
Тут Татьяна Андревна совсем уж растерялась. Сложив руки
на груди и умильно поглядывая
на молодого
человека, сказала ему...
Хранить родство, помогать по силе возможности сродникам по тем местам считается великой добродетелью, а
на того, кто удаляется от родных, близких ли, дальних ли, смотрят как
на недоброго
человека.
Выйдет
человеком, слава Богу, свихнется — значит, была
на то воля Божия.
Пытались старики молодого
человека усовещивать, но он
на их уговоры только улыбался.
И он, только улыбавшийся
на попреки саратовских стариков, тотчас послушался доброй тетушки: и посты стал держать, и при
людях табак перестал курить, и одежу стал носить постепеннее.
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей //
На самом утре наших дней.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы
на аршин загрязнут, // Лишь
на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты,
люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Но за неимением военного поприща,
на котором бы, может быть, он был честным
человеком, он пакостил и гадил.