Ангелы будут ему слуги, послужат ему солнце, и луна, и звезды, свет, и пламя, и недра земные, реки
и моря, ветры и дождь, снег и мороз, и все человеки, и все скоты, и все звери, и все живое, по земле ходящее, в воздухе летающее, в водах плавающее.
Неточные совпадения
Места на «Горах» ни дать ни взять окаменелые волны бурного
моря: горки, пригорки, бугры, холмы,
и́зволоки грядами
и кряжами тянутся во все стороны меж долов, логов, оврагов
и суходолов; реки
и речки колесят во все стороны, пробираясь меж угорий
и на каждом изгибе встречая возвышенности.
Подобрал товарищей, всех своих приказчиков взял, «разъездных»,
и поехали они артелью человек в тридцать на санях в Каспийское
море.
Носиться им на тающем плоту по Каспийскому
морю,
и если не переймут бедови́ков на раннюю косову́ю, погибнуть им всем в хвалынских волнах!..
А тут красные дни наступили, ветру нет у́йму, дует-подувает от Астрахани, а нас все дальше да дальше в
море уносит, а льдина все тает да тает,
и час о́т часу она рыхлей да рыхлей…
— Родитель помер в одночасье!.. Брат в
море потонул!.. Она, в таких молодых годах, померла!.. Господи! Ты, по Писанию, мстишь до седьмого колена!.. Но ты ведь, Господи,
и милостив!.. Излей на меня всю ярость свою, но Дуню мою сохрани, Дуню помилуй!..
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича самое последнее дело. Не рад, что
и польстился на такую дрянь — всего только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в
море потоп…
На другой день Великой пречистой третьему Спасу празднуют. Праздник тоже честно́й, хоть
и поменьше Успеньева дня. По местам тот праздник кануном осени зовут; на него, говорят, ласточкам третий, последний отлет на зимовку за теплое
море; на тот день, говорят, врач Демид на деревьях ли́ству желтит. Сборщикам
и сборщицам третий Спас кстати; знают издавна они, что по праздникам благодетели бывают добрей, подают щедрее.
А крещеное имя было ему Корней Евстигнеев. Был он тот самый человек, что когда-то в молодых еще годах из Астрахани пешком пришел, принес Марку Данилычу известие о погибели его брата на льдинах Каспийского
моря. С той поры
и стал он в приближенье у хозяина.
Шли у него с
моря бурлацкою тягой три баржи с тюленьим
и рыбьим из бешенки жиром, добежали те баржи до Черного Яра,
и лоцман тут бед натворил.
«Ты прости-прощай, говорит, небо ясное, ты прости-прощай, солнце красное, вы прощайте, месяц
и звезды небесные, вы прощайте,
моря, озера
и реки, вы прощайте, леса, поля
и горы, ты прости-прощай, мать-сыра-земля, вы простите, ангелы, архангелы, серафимы, херувимы
и вся сила небесная».
Переходя из одного толка спасова согласия в другой, переходя потом из одной секты беспоповщины в иную, шесть раз Герасим перекрещивался
и переменял имя, а поступая в Бондаревскую секту самокрещенцев, сам себя окрестил в дождевой воде, собранной в купель, устроенную им самим из молодых древесных побегов
и обмазанную глиной, вынутой из земли на трех саженях глубины, да не осквернится та купель дыханием везде присущего антихриста, владеющего всем видимым миром, всеми
морями, всеми реками
и земными источниками…
Кавалер рассказывал про разные места, где ему бывать довелось, да все с прибаутками,
и всю беседу
морил он со смеху.
Как море-океан от концов до концов земли разливается, так слава об отце Фотине разнеслась по близким местам
и по дальним странам.
И на Волге, на Низу,
и на
море станут одни властвовать, другие, значит, из их рук гляди.
И с покорным видом, с умильным взором на Спасителя с апостолами во время бури на Галилейском
море, знаменитой кисти известного художника Боровиковского, запел Николай Александрыч вполголоса заунывную песню. Другие вполголоса припевали ему, а у него щеки так
и орошались слезами.
— А я буду купец Смолокуров, Марко Данилыч, рыбой в Астрахани
и по всему Низовью промышляем.
И на
море у нас свои ватаги есть. Сюда, к Макарью, рыбу вожу продавать.
— Это верно, — ответила Марья Ивановна. — Их было два брата, один двадцать ли, тридцать ли лет тому назад в
море пропал. Дарья Сергевна потонувшему была невестой
и с его смерти живет у Смолокурова хозяйкой. Так это какая ж родня? Какая она участница в наследстве? Безродною замуж шла, ни ближнего, ни дальнего родства нет у нее.
Еще поговорил Егор Сергеич, рассказал про бакинские огни, про высокие горы, со снежными, никогда не таявшими вершинами; про
моря Каспийское
и Черное. Рассказы его были занимательны. Дуня заслушалась их, но другие не того ждали от араратского посланника. Ждали они известий о том, что было в последние годы за Кавказом, среди тамошних Божьих людей.
И настала тяжкая година: // Поглотила русичей чужбина, // Поднялась Обида от курганов // И вступила девой в край Траянов. // Крыльями лебяжьими всплеснула, // Дон
и море оглашая криком, // Времена довольства пошатнула, // Возвестив о бедствии великом. // А князья дружин не собирают. // Не идут войной на супостата, // Малое великим называют // И куют крамолу брат на брата. // А враги на Русь несутся тучей, // И повсюду бедствие и горе. // Далеко ты, сокол наш могучий, // Птиц бия, ушел за сине море!
Неточные совпадения
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа на площадь побежала // При блеске фонарей
и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; //
И бездыханна
и тепла // Немая ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо. Всё молчит; // Лишь
море Черное шумит…
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над
морем —
и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Бывало, пушка зоревая // Лишь только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к
морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, // Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках,
и у крыльца // Уже сошлися два купца.
Но уж дробит каменья молот, //
И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной // Еще есть недостаток важный; // Чего б вы думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… // Что ж? это небольшое горе, // Особенно, когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но
море… // Чего ж вам более, друзья? // Благословенные края!
Придет ли час моей свободы? // Пора, пора! — взываю к ней; // Брожу над
морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью
моря // Когда ж начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, //
И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где я любил, // Где сердце я похоронил.