Неточные совпадения
Нет корысти в переделах, толкует каждый мужик, а община-мир
то и
дело за передел…
Ценными подарками Таврического удивить было нельзя, зато нарочные
то и
дело скакали с поташовских заводов
то в Петербург,
то под Очаков с редкими плодами заводских теплиц, с солеными рыжиками, с кислой капустой либо с подновскими огурцами в тыквах.
Тяжбы начались, опеки… Кто ж одолел? Опекуны да
те еще, что вершали
дела…
Зараз двух невест братья приглядели — а были
те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые,
той и другой по восьмнадцатому годочку только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в
том году был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо было в Астрахань до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в один
день.
По съеме на откуп казенных вод Мокею Данилычу, до
той поры как с ловцами рядиться, гулевых
дней оставалось недели с три.
В
тех огражденных от ветра шиханах тюлени детенышей выводят и оставляют там до весны, по нескольку раз на
дню вылезая из воды через «лазки» покормить детенышей.
Только четыре годика прожил Марко Данилыч с женой. И
те четыре года ровно четыре
дня перед ним пролетели. Жили Смолокуровы душа в душу, жесткого слова друг от дружки не слыхивали, косого взгляда не видывали. На третий год замужества родила Олена Петровна дочку Дунюшку, через полтора года сыночка принесла, на пятый
день помер сыночек; неделю спустя за ним пошла и Олена Петровна.
Не восхотела
того Дарья Сергевна. Наотрез отказала кончáвшей
дни сестрице-подруге.
И после
того потекли
дни за
днями.
«Рыскает он, — поучала учеников Анисья Терентьевна, — рыскает окаянный враг Божий по земле, и кто, Богу не помолясь, спать ляжет, кто в никонианскую церковь войдет, кто в постный
день молока хлебнет аль мастерицу в чем не послушает,
того железными крюками тотчас на мученье во ад преисподний стащит».
— Да чтой-то ты, Анисья Терентьевна?.. Помилуй, ради Христа, с чего ты взяла такие слова мне говорить? — взволнованным голосом, но решительно сказала ей на
то Дарья Сергевна. — Что тебе за
дело? Кто просит твоих советов да поучений?
Долго думала Дарья Сергевна, как бы
делу помочь, как бы, не расставаясь с Дуней, год, два, несколько лет не жить в одном доме с молодым вдовцом и
тем бы заглушить базарные пересуды и пущенную досужими языками городскую молву. Придумала наконец.
В
тот день Дуня именинница была, восемь годов ей минуло.
Евдокиин
день в
том году приходился в среду на четвертой неделе поста; по старинному обычаю, за обедом подали «кресты» из тертого на ореховом масле теста.
Только что намекнула об этом она матери Макрине,
та с обычной для нее ловкостью на лад затеянное
дело поставила.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от
того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие
дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про
то и думать нечего.
«И
то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не
то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется, да к
тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на
те речи: «С мужьями у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни
день,
то в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а
дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
— Все это хорошо и добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, — одно только не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то
дев склоняют, особливо
тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
И пошла рассказывать ни так ни сяк не подходящее к
делу. Ей только надо было отвести в сторону мысли Смолокурова; только для
того и речь повела… И отвела… мастерица была на такие отвороты.
— Так за чем
дело стало? — молвил Марко Данилыч. — Отпишите матушке, отвела бы местечко поближе к себе, а я на
том месте домик выстрою Дунюшке… До осени поспеем и построить, и всем приукрасить его.
Однако ж самой матушке
тем делом обязать себя никак невозможно.
Душевную бы чистоту хранила и бесстрастие телесное, от злых бы и плотских отлучалась, стыденьем бы себя украшала, в нечистых беседах не беседовала, а пошлет Господь судьбу — делала бы супругу все ко благожитию, чад воспитала бы во благочестии, о доме пеклась бы всячески, простирала бы руце своя на вся полезная, милость бы простирала к бедному и убогому и
тем возвеселила бы
дни своего сожителя и лета бы его миром исполнила…
Ото всей души Марья Гавриловна полюбила девочку, чуть не каждый
день проводила с нею по нескольку часов; от Марьи Гавриловны научилась Дуня
тому обращенью, какое по хорошим купеческим домам водится.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов, что он, после
того как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще не бывал, что поехал тогда по
делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
Оставшись с Дуней, Дарья Сергевна
раздела ее и уложила в постель. В соседней горнице с молитвой налила она в полоскательную чашку чистой воды на уголь, на соль, на печинку — нарочно на всякий случай ее с собой захватила, — взяла в рот
той воды и, войдя к Дуне, невзначай спрыснула ее, а потом оставленною водой принялась умывать ей лицо, шепотом приговаривая...
На соборной колокольне полно́чь пробило, пробило час, два… Дуня не спит… Сжавшись под одеялом, лежит она недвижи́мо, боясь потревожить чуткий сон заботливой Дарьи Сергевны… Вспоминает, что видела в
тот день. В первый раз еще на пароходе она ехала, в первый раз и ярманку увидала. Виденное и слышанное одно за другим оживает в ее памяти.
Шумит, бежит пароход,
то и
дело меняются виды: высятся крутые горы,
то покрытые темно-зеленым орешником,
то обнаженные и прорезанные глубокими и далеко уходящими врáгами. Река извивается, и с каждым изгибом ее горы
то подходят к воде и стоят над ней красно-бурыми стенами,
то удаляются от реки, и от их подошвы широко и привольно раскидываются ярко-зеленые сочные покосы поемных лугов. Там и сям на венце гор чернеют ряды высоких бревенчатых изб, белеют сельские церкви, виднеются помещичьи усадьбы.
Его образ
то и
дело перед душевными очами Дуни.
— Как-нибудь да
поделим, — молвил Петр Степаныч. — Я и на
то, пожалуй, буду согласен, чтоб деньгами за свою часть в заводах получить… Новы бы тогда построил…
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по
тому, сколь велик привоз. На караван ездят только
те, кому
дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Так что же что четвертый
день? Хоть бы шестой был али седьмой, так и
то невелика беда, — сказал Смолокуров.
Косная меж
тем подгребла под восьмую баржу, но рабочий, что притащил трап, не мог продраться сквозь толпу, загородившую борт. Узнав, в чем
дело, бросил он трап на палубу, а сам, надев шапку, выпучил глаза на хозяина и во всю мочь крикнул...
— Вестимо, не
тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како
дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам за это будет?
— То-то вот и есть, — жалобно и грустно ответил рабочий. — Ведь десять-то ден мало-мальски три целковых надо положить, да здесь вот еще четыре
дня простою. Ведь это, милый человек, четыре целковых — вот что посуди.
Сладились наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас один за другим стали Софронке руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом в приказчикову казенку. В полчаса
дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж
тем свою лепортицу, вырядился в праздничную одежу, сел в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл в город.
Всем доставалось — клял и ругал в уме своем Марко Данилыч бурлаков, клял и ругал водяного за
то, что уехал на завтрак, чайников клял-проклинал, что вздумали в самый
тот день завтраком задобрить начальство, даже Никиту клял и ругал, зачем завтрак сготовил…
—
То Орошин, а
то мы! — нехотя промолвил Марко Данилыч. — Всяк по своему расчету ведет
дела. Орошину, значит, расчет, а нам его нет.
— За глаза, — отвечал
тот. — В самом
деле, вместе-то ехать будет охотнее… Да вот не знай сам-от, удосужусь ли.
Дошло
дело и до квасу на семи солодах и до
того, как надо печь папушники, чтоб были они повсхожее да попышнее, затем перевели речь на поварское
дело — тут уж ни конца, ни краю не виделось разговорам хозяюшек.
Украдкой мечет Самоквасов на Дуню страстные взоры, а сам
то и
дело оглядывается, не заметил бы отец.
— Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, — сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит. Да уж так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде,
то есть по чистой совести?.. Так вот что скажу: от тюленя, чтоб ему дохнуть, прибытки не прытки. Самое распоследнее
дело… Плюнуть на него не стоит — вот оно что.
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба —
дело иное: к Успеньеву
дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И
то половины с рук не сойдет.
— На ситцевы фабрики жир-от идет, в краску, а с этим тарифом, — чтоб
тем, кто писал его, ни
дна ни покрышки, —
того и гляди, что наполовину фабрик закроется.
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток один,
дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не
то война, не
то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
— То-то вот и есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к
тем народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно
дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай
дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
То-то и есть: молодые-то люди что новы горшки —
то и
дело бьются, а наш-от старый горшок хоть берестой повит, да три века живет.
— Сами знаете, Марко Данилыч, что не падок я на новости.
Дело, дедами насиженное, и
то дай Бог вести, — молвил Самоквасов.
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где
то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше
дело — сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше
дело все в
том только и заключается.
— Вот что
дело,
то дело, — согласился невозмутимый кузнечевец. — Поспрошать, это можно. Мост-от переехамши, куда же ворочать-то? Направо аль налево?
По вечерам и ярманочные, и городские трактиры битком набиты. Чаю выпивают количество непомерное. После, как водится, пойдут в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева и в других излюбленных купечеством трактирах — можно только чай пить, но закусывать, а пуще
того винца рюмочку выпить — сохрани Господи и помилуй!.. Зазорное
дело!.. У Макарья не
то: там и московским, и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все
дни и по вся ночи — разрешения на вся.