— Марку Данилычу наше наиглубочайшее! — с легкой одышкой, сиплым голосом промолвил тучный, жиром оплывший купчина, отирая красным платком градом выступивший пот на лице и по всей плешивой до самого затылка голове.
— Ну, а в Польше-то каково житье? — спросил плешивый старик, что рядом с солдатом уселся. — Сынок у меня там в полках службу справляет. Тоже, чать, тоскует, сердечный, по родимой сторонушке.
— Не наш ли это? — молвил плешивый. — И наш ведь тоже Петр Александрыч, и тоже полковник, тоже в Польше стоял, и на Кавказе воевал. Ему тогда и оброк туда высылали…
Под его лучами скорёхонько разрыхляются и тают наметённые в долгую зиму великаны-сугробы, оголяются до земли, с каждым днём всё больше и больше плешивея, пригорки и изволочки, не десятками – сотнями всюду плодятся лужи и колдобины, и, точно вырвавшиеся из тяжкой неволи, с глухим говором катятся весёлые ручьи, пенясь и увлекая всякую мелочь, какая попадается на пути.
Парень взбежал по крутой песчаной тропинке, трава вдоль которой начинала плешиветь.
Под его лучами скорёхонько разрыхляются и тают наметённые в долгую зиму великаны-сугробы, оголяются до земли, с каждым днём всё больше и больше плешивея, пригорки и изволочки, не десятками – сотнями всюду плодятся лужи и колдобины, и, точно вырвавшиеся из тяжкой неволи, с глухим говором катятся весёлые ручьи, пенясь и увлекая всякую мелочь, какая попадается на пути.
Снег лишь местами плешивел на коричневых, в месиво изъезженных газонах.