— Марку Данилычу наше наиглубочайшее! — с легкой одышкой, сиплым голосом промолвил тучный, жиром оплывший купчина, отирая красным платком градом выступивший пот на лице и по всей плешивой до самого затылка голове.
— Ну, а в Польше-то каково житье? — спросил плешивый старик, что рядом с солдатом уселся. — Сынок у меня там в полках службу справляет. Тоже, чать, тоскует, сердечный, по родимой сторонушке.
— Не наш ли это? — молвил плешивый. — И наш ведь тоже Петр Александрыч, и тоже полковник, тоже в Польше стоял, и на Кавказе воевал. Ему тогда и оброк туда высылали…
Голова его оплешивела ещё более, чем моя, глаза гноятся, на лице нет ни красоты, ни приятности, оно пожелтело от жёлчи, которую он напрасно хочет скрыть под слоем румян.
Их вершины от солнца порыжели, склоны оплешивели и горы были похожи на старых облезлых верблюдов, караваном идущих навстречу кораблю по самому берегу, обходя небольшие скопления белых домов, рассечённых улицей.
Повсюду видим в древности покрытие головы, связанным с символом священника, а теперь заменённое названием фирмы, – так оплешивели духовно люди.
Голова его оплешивела ещё более, чем моя, глаза гноятся, на лице нет ни красоты, ни приятности, оно пожелтело от жёлчи, которую он напрасно хочет скрыть под слоем румян.
Их вершины от солнца порыжели, склоны оплешивели и горы были похожи на старых облезлых верблюдов, караваном идущих навстречу кораблю по самому берегу, обходя небольшие скопления белых домов, рассечённых улицей.