В описываемое время князь Лимбург вел тяжбу с прусским королем Фридрихом II за нарушение последним каких-то державных прав его, вел переговоры с курфирстом Трирским о выкупе прав на Оберштейнское графство, находившееся у них в совместном владении, и объявил себя соперником
великого князя Павла Петровича, оспаривая наследственные права его на Голштейн.
Неточные совпадения
Он пришел в восхищение, когда
князь Лимбург, поверяя ему планы мнимой наследницы русского престола, уверял его, что как скоро она наденет на голову корону деда своего Петра
Великого, то немедленно приступит к политике прусского короля, перед которым благоговеет, что она теперь же, посредством сношений с Пугачевым, постарается способствовать расширению владений Фридриха II на востоке, для чего отклонит вмешательство Австрии турецкими делами, а внимание России — войной с шведским королем, который таким образом будет помогать и ей, и Пугачеву.
Письма были отправлены в Константинополь.
Князь Радзивил при перемене обстоятельств, не желая компрометировать себя перед султаном и пред лицом всей Европы, приказал находившемуся в Царьграде своему агенту не отдавать по назначению посланий «
великой княжны Всероссийской». Она этого не знала и с нетерпением ждала султанского фирмана.
К этому граф Орлов прибавил: «А случилось мне расспрашивать одного майора, который послан был от меня в Черную Гору и проезжал Рагузы и дни два в оных останавливался, и он там видел
князя Радзивила и сказывал, что она еще в Рагузах, где как Радзивилу, так и оной женщине
великую честь отдавали и звали его, чтоб он шел на поклон, но оный, услышав такое всклепанное имя, поопасся идти к злодейке, сказав притом, что эта женщина плутовка и обманщица, а сам старался из оных мест уехать, чтобы не подвергнуть себя опасности».
В то время, как
князь Радзивил бросил «
великую княжну» в Рагузе на произвол судьбы,
князь Лимбург, еще не зная о плачевной участи своей возлюбленной, писал к ней (от 30 октября) письмо, в котором, напомнив обо всех ее проделках, обвинял ее, что она совершенно расстроила его состояние, навлекла на него презрение всей Европы, так как близкие его к ней отношения сделались всем известными и заставили Версальский кабинет публично отречься от всякого участия в ее действиях.
Из свиты
князя Радзивила только три поляка остались при «
великой княжне» в Рагузе...
Из Константинополя я привез графу Потоцкому в Верону ответ от
великого визиря и затем поступил на службу к
князю Радзивилу, бывшему маршалом генеральной конфедерации».
Во время пребывания в Рагузе консулы французский и неаполитанский несколько раз обедали у нее и обращались с ней (в первое время, пока у ней не произошло разрыва с
князем Радзивилом) как с
великою княжной.
Когда собрались в путь и корабль был уже готов к отплытию,
князь Радзивил поручил мне проводить на него «иностранную даму», сказав, что это русская «
великая княжна», рожденная покойною императрицей Елизаветою Петровною от тайного, но законного брака.
Когда мы жили в Рагузе,
князь Радзивил, желая удостовериться в личности «иностранной дамы», которую называли
великою княжной, писал в Мангейм к Бернатовичу, прося его доставить о ней точнейшие сведения.
— Да, мне говорил это в детстве моем
князь Гали, говорили и другие, но никто не побуждал меня выдавать себя за русскую
великую княжну, и я никогда, ни одного раза не утверждала, что я дочь императрицы.
Мая 31-го фельдмаршал
князь Голицын послал показание пленницы к императрице и в донесении своем упомянул, что она стоит на одном: «сама себя
великою княжной не называла; это выдумки других», и сказала это очень смело, даже и в то время, когда ей указано на противоречащее тому показание Доманского.
Это передача ею
князю Радзивилу писем к султану и
великому визирю с тем, чтобы «пане коханку» отослал их в Турцию к агенту своему, Коссаковскому.
— Что ж вас удивляет? — с достоинством отвечала пленница. — Я единственная наследница
князя Гали, а богатства его так
велики, что сумма во сто тысяч гульденов для него сущая безделица.
А заключилось оно грандиозной катастрофой, именно землетрясением в Японии и гибелью фрегата «Дианы», о чем в свое время газеты извещали публику. О том же подробно доносил
великому князю, генерал-адмиралу, начальник экспедиции в Японию генерал-адъютант (ныне граф) Е. В. Путятин.
Петербургская знать во главе с
великими князьями специально приезжала из Петербурга съесть тестовского поросенка, раковый суп с расстегаями и знаменитую гурьевскую кашу, которая, кстати сказать, ничего общего с Гурьинским трактиром не имела, а была придумана каким-то мифическим Гурьевым.
Неточные совпадения
— А я стеснен и подавлен тем, что меня не примут в кормилицы, в Воспитательный Дом, — опять сказал старый
князь, к
великой радости Туровцына, со смеху уронившего спаржу толстым концом в соус.
— Я, разумеется, не против критики, — продолжал он голосом, еще более окрепшим. — Критики у нас всегда были, и какие! Котошихин, например,
князь Курбский, даже Екатерина
Великая критикой не брезговала.
Князь великий Всеволод! Доколе // Муки нам
великие терпеть? // Не тебе ль на суздальском престоле // О престоле отчем порадеть? // Ты и Волгу веслами расплещешь, // Ты шеломом вычерпаешь Дон, // Из живых ты луков стрелы мечешь, // Сыновьями Глеба окружен. // Если б ты привел на помощь рати, // Чтоб врага не выпустить из рук, — // Продавали б девок по ногате, // А рабов — по резани на круг.
И настала тяжкая година: // Поглотила русичей чужбина, // Поднялась Обида от курганов // И вступила девой в край Траянов. // Крыльями лебяжьими всплеснула, // Дон и море оглашая криком, // Времена довольства пошатнула, // Возвестив о бедствии
великом. // А
князья дружин не собирают. // Не идут войной на супостата, // Малое
великим называют // И куют крамолу брат на брата. // А враги на Русь несутся тучей, // И повсюду бедствие и горе. // Далеко ты, сокол наш могучий, // Птиц бия, ушел за сине море!
И, на волнах витязя лелея, // Рек Донец: «
Велик ты, Игорь-князь! // Русским землям ты принес веселье, // Из неволи к дому возвратясь». // — «О река! — ответил
князь. — Немало // И тебе величья! В час ночной // Ты на волнах Игоря качала, // Берег свой серебряный устлала // Для него зеленою травой. // И когда дремал он под листвою, // Где царила сумрачная мгла, // Страж ему был гоголь над водою, // Чайка
князя в небе стерегла».